Зарегистрирован: Oct 15, 2007 Сообщения: 359 Откуда: Вильнюс
Добавлено: Вт Янв 24, 2023 7:29 am Заголовок сообщения:
ПОЛАРИСЫ СТАРТУЮТ
Что и говорить, ребята,– наша служба не то, чтобы опасна, но трудна и полна неожиданностей. И даже крайне организованные ребята порой попадают в неловкое положение.
Расскажу о случае, что приключился однажды с Гарольдом Глуховским. Да-да, именно с тем самым Гарольдом Андреевичем, что поначалу пре-подавал матчасть АСУ у Тербунова Юрия Максимовича (в просторечии – у ТЮМа), а потом принял под свое крыло орду математиков. Чтобы, значит, четко обрисовывать им, для чего нужна математика в нашем заведении. Как помните, это было после того, как всех совершенно завел за Можай ученый математик Голосов. Ну, который считал, что наше благородное заведение должно быть с каким-то математическим уклоном.
Так вот, Гарольд Глуховский, соприкоснувшись с математиками, угодил в наряд и отбывал очередное дежурство по управлению коменданта родимого гарнизона. И, надо сказать, день оказался, мягко говоря, сволочным. Где-то около обеда заявился в комендатуру начальник гарнизона полковник Суханов… Решил лично осмотреть гауптвахту. И обнаружил в ее закромах здоровенного курсанта-стажера общевойскового типа из учили-ща Верховного Совета, взятого в городе «под мухой». И надо же было Суханову читать нотации этому курсанту! Слушал тот, слушал монолог полковника, потом возьми да хрясни его по зубам. Скандал! А по пути и Гарольд выслушал, кто он такой. Ну, нет, чтобы мирно зевать в дежурке.
А тут еще и округ словно с цепи сорвался – который час изгаляется передачей всяких сигналов. То один контрольный сигнал пришлите, то другой. А сигналов этих долбанных насочиняли – наверное, с целую пачку бумаги и один краше другого. Получаешь, значит, сигнал «Аккумулятор» – должен по тревоге поднять чуть ли не весь гарнизон. А вот словечко «Пуговица», полное глубокого армейского смысла, надлежит спровадить рикошетом туда, откуда получил. И так – до бесконечности! То «Муха», то «Мушка». То «Болт», то «Заклепка». Потом вдруг обвалилась тишина. Насту-пил перерыв в этом бреде. Служба отпала от телефона и перевела дух. Часы затикали прямо к смене. И тут где-то всего за час до нее, родимой, до смены – на тебе! Опять телефонная трель: примите сиг-нал. И голос такой решительный и мужественный. Ясное дело, век мечтали о вашем словечке. Конечно, мы всегда готовы, черт бы побрал и вас, и ваши сигналы! Вот по этому самому проводу произно-ят: «Двадцать восемь, ноль семь. Двадцать ноль ноль. Поларис, два…»
Гарольд весь запотел. Ухватил папку с этой абракадаброй, давай водить пальцем по строчкам. В ухо задышал кипятком помощник – тоже, зна-чит, отслеживает. Но никак не могут найти ответа на поступившую трехомуть.
А ведь дело может оказаться нешуточным. «Поларис» – это вам не «Карбюратор» какой-нибудь. Может, уже пора линять в убежище, пора ломать сургуч с секретных боевых пакетов? Так ведь попробуй без табличной указивки доложить начальству, что где-то стартуют два «Полариса». Тротиловый эквивалент такого доклада, сами понимаете, может задницу разнести вдребезги.
Вся дежурная рать в дрожи, время идет. У Гарольда предынфарктное состояние. И что у кого спросишь? Так-растак! Тут дверь открывается и заваливается в пахучую дежурку Крутиков. Да нет, не футболист, а подполковник. Из патрульного наряда: «Привет, служивые, как дела?»
– Шьются, шьются дела,– подвывает Гарольд в полном отчаянии и непреодолимой тоске. Крутикову что? Знай, гуляй.
– Над чем паритесь, славяне?– не унимается тот.
– Да вот, – подал голос помощник. – Не слепливается один хитроумный сигнал. Может вам попадался?
– И что это за коза такая? – изумляется Крутиков.
Помощник излагает суть душевной тряски. Крутиков душевно этак вник во все сказанное, ухмыльнулся хитренько и спрашивает:
– Откуда ты, Гарольд Андреевич, эту хренотень получил-то?
Глуховский, значит, в популярных выражениях разъясняет ему, что от верблюда.
– Оно и видно,– еще шире заулыбался Крутиков.– Ты, брат, вспомни, что там у тебя с Ковалем намечалось. Может, тогда и понятно станет, от какого верблюда сигнал-то.
Представьте себе, друзья, Гарольда Глухов-ского в тот момент. Он начал медленно багроветь до самой линии своего бобрика. А Крутикова за-бросило в неудержимый гогот. Он долго хлюпал, булькал, клокотал. Потом утих, отдышался и гово-рит:
– Меня Коваленко просил узнать, получил ли ты, Гарольд, его
сигнал от верблюда. А я пошел на маршрут…
Ларчик открывался очень просто. Коваленко напомнил, что сегодня в восемь часов вечера собирается застолье. А с собой надо иметь к столу два «полариса». Надо мне вам объяснять, что такое «поларис»? Вот именно – бутылка столичной водки и есть наш «поларис». И принял-то сигнал Гарольд не по прямому телефону, а по городскому, да в запарке и не заметил. Вот ведь как бывает.
А ПЕРВАЯ ПУЛЯ …
Как там у нас говорят, ребята: по шапке и Сенька. Как-то так. Кто из нас не помнит этот, простите, недоделанный четвертый пост. Состряпали его чи-сто для увеличения доз караульной практики. Ежу понятно. Охранять-то что? Какие такие объекты, имеющие важное военное значение? Несколько походных кухонь, да горы стреляных картонных гильз от сигнальных патронов. Но порой в истории поста бывали яркие эпизоды. Скажем, когда Леня Демидов из первой роты засандалил гранату с имитатором точнехонько в ведро с соляром. Момент был исключительно ярким. Но я сейчас о другом случае.
Как-то наступила у нас пора повальных строек – то общага, то столовая. Поэтому приходилось постоянно разбирать какое-то строительное старье, а на четвертом посту штабелевали ценные останки. В том числе там громоздился и бэушный шифер.
По нашей хронической тотальной дефицит-ности на все эти штабели окружающая училище орда пускала густые слюни. Сами понимаете, что хуторские постройки все же лучше себя чувствуют под шифером, пускай и не новым.
Вот по этой причине один из солдатиков-строителей договорился «пихнуть» местному обывателю потребное число заветных серых листов за энное количество польской хлебной. Днем минувшим этот бандерлог лично таскал сюда шифер на персональном горбу и никаких часовых тут не обнаружил. Где ж этому залетному было знать, что существуют ночные посты. Он знать не знал, и ду-мать не думал.
Идет он, значит, с покупателем вольным ша-гом по посту, как гармонист по деревенской улице, разговор деловой ведет во всю глотку – ведь офи-церы уже разошлись. Ну, и напугали они до смерти расслабившегося часового. Тот очнулся от тяжело-го забытья на сложенных бревнах и завопил не своим голосом. Задергались, было, бедолаги-нарушители – когти рвать, по общему разумению. А тут ба-бах, да еще раз ба-бах! Мазурики, всем ясно, тут же сомлели и замерли на земле в позе трупов.
Далее все пошло по отработанной схеме. Прибежали на пальбу, кому следовало, повязали халявщиков. Часовой – герой! Благодарность ему от начальника училища, фото в караулке в назида-ние потомкам. Считай, свой Бунят Муршидов ро-дился, чуть ли не Георгия на грудь.
Фанфары отгремели, минул, наверное, месяц после той славной ночи. Тут возникает в училище невзрачный милицейский «микромайор» – то- бишь младший лейтенант – явление в наше время достаточно редкое. Явление это оказалось работником районного уголовного розыска. Конечно, провели его прямиком в строевой отдел к Владимиру Сергеевичу Лысенко, строевому нашему шефу.
– Так и так,– говорит пришелец,– давайте разберемся, каким манером вы вдребезги рассадили окно и люстру на улице Шило. Хозяева были в отъезде, в отпуске. Все хорошее когда-то кончает-ся, приезжают домой, а дома ситуация. В окне очень недвусмысленное отверстие – дурак не поймет, что от пули, в кино такое показывают. Люстра вдребезги, и в штукатурке воронка. Ну, конечно, на полу труха, стекляшки, словом – гадость. Есть заявление в милицию. Началась проверка и все та-кое прочее в подобных случаях. Такие вот дела…
Ну, Владимир Сергеевич тут весомо поясня-ет этому скромному парню, что, мол, часовой дей-ствовал по уставу. Вот записи в постовой ведомо-сти, вот всякие-провсякие рапорты, доклады, объяснения и прочее. Курсант молодец, все бы так. Лейтенантик все это вдумчиво читает. Прямо видно, как он все это уважительно переваривает и усваивает. Потом и говорит: хочу я, ничем не от-меченный, героя лично повидать.
Герой появился, скромно представился.
– Хорошо! – говорит лейтенантик, который младший. – Молодец! Службу несешь бдительно, не дал супостатам умыкнуть народный шифер…
Герой зарумянился от смущения.
– Ладно, – говорит тут детектив.– Теперь ты вот про что расскажи, дорогой мой, почему ты первую пулю послал прицельно, прямо в расхитителей? В воздух-то ты вторым стрелял…
Парень начал меняться в лице.
– Давай, давай, – ласково подбадривает дядя из угрозыска.– Вот акт химико-баллистической экспертизы. Той самой пули, что ты всадил в стену сквозь окно…
Лежит на столе отпечатанная бумага и начи-нает давить.
– Видишь, тут пропечатано, что пуля из стены в квартире – первая из ствола.
Караульный герой стал попеременно менять цвета спектра. Только Владимир Сергеевич оставался спокоен – он вообще редко удивлялся:
– Давай, давай, сынок, – говорит, – делись опытом.
Ну, сынок и поделился. Ходил-ходил он ночью по этим закоулкам из пирамид шифера. Нашел, где не дует, притих там, облокотился слег-ка… А тут это чудо из строительной роты приперлось на пост – ковыряется с треском, да еще и торгуется с кем-то во всю глотку.
Караульщик очнулся от моментного забытья, с перепугу заорал дурноматом, да и пальнул по жутким силуэтам навскидку, как по куропаткам. А уж после того, как громыхнуло, вспомнил устав и тут же всадил второй заряд в ночное мглистое небо. Вот вам и весь устав гэкаэс…Да.
Однако… Героя «продрали» втихомолку, как говорят – келейно. Еще бы! Создать легенду, раздуть на весь честной мир, а потом разжаловать героя в засранцы? Так не делают, дорогие мои, не делают. Нельзя так…
НУЛ АДЫН
Вспоминаю я, друзья, очередное нашествие из Москвы в одна тысяча семьдесят седьмом. Под-ступились тогда к нашим стенам тридцать витязей прекрасных во главе со своим дядькой из управления вузов. И пошли они в люди измерять миллиметры от эмблем до краев петлиц, считать, сколько болезных по утрам ускользает от физзарядки, а также изыскивать, какие важные упущения нашей жизни прямо влияют на высоту боеготовности.
И началось «азовское сидение». Отцы-командиры в ротах торчат от темна до темна, все время в шинелях и портупейной сбруе – мало ли что взбредет в голову лихим черноморам. Наш батальон был тогда на первом курсе, неопытные трясуны, знаете ли – спросонок своей руки пугаются, как Шурик в известном фильме.
Для начала, для разгона, так сказать, заезжие ребята решили устроить общую тревогу, и тут же сами дали порядочного кикса. Они просто не нашли нашу седьмую роту в лабиринте спортивных городков. Хороша «шютка»! Люди добрый час проторчали на морозе, и ни одна живая душа не пришла убедиться в их высокой боевой готовности. Так вот.
Как раз после этого афронта заявляется к нам приезжий варяг с роскошным «бараном» на очень умной голове. Первичный баран был вне сомнения отличником, папаха из него вышла просто люкс. На крутом черепе вторичного носителя этой шкуры она сидела просто как живая. Дневальным у тумбочки в то злополучное утро маялся перво-курсник Володя Мельников. Разумеется, пришельцу он представился, почувствовал, как нарастает ответственность внизу живота.
Эта самая Баранья Шапка по сторонам – зырк-зырк. И тут же положил глаз на пустой загон для щелочных огнетушителей. Пустой, потому как известный полоумный вредитель – Бекетов, так называемый инспектор пожарной охраны – срочно, уже в ходе проверки, забрал все пеногоны для какой-то проверки. Все до единого. И – с концами. Ни одного к сроку не принес. Как потом в лицах рассказывал Мельников, эта Баранья Шапка гаденько так ухмыльнулся и тут же пристал к несчастному Вове. «Пожар, – говорит, – у вас в роте. Шинели у вас горят на вешалке. Действуйте, как положено по инструкции…»
Еще инструкцию ему! Всех уже задолдонили, что при появлении на горизонте хоть какого проверяющего – немедленно дать знак об обнаружении. Ну, Мельников-то молодой-молодой, да ведь не филя-простак. Хватает он вполне естественно телефонную трубку и радостно доклады-вает дежурному по училищу, что у него в седьмой роте полыхают как спички разом все шинели на вешалке. Дураку ясно, что «пожар» этот устроил залетный гастролер.
Затем Вова приступил, было, к борьбе с огнем. И опять облом – мало того, что огнетушителей нет, так ведь и ведра ни одного, растащили все до единого уборщики по территории. Пожарная кишка давно и окончательно сопрела, ее уже и в мусор давно вымели, только по описи в ящике гидранта передают каждый день один ствол – здоровенный такой наконечник на шланг. Вова начинает понимать, что настает полный, так сказать, абзац. Он делает последнее героическое усилие – находит трехлитровую жестянку из-под томатной пасты и начинает из нее брызгать на вешалку для шинелей. Баранья Шапка посмотрел на облитые черт знает чем шинели и говорит ехидно:
– Не надо больше обливать, они уже сгорели вместе с казармой…
Тут прибегает майор Попов, при красной повязке и при пистолете – он как раз угодил дежурным по училищу. Бодро так докладывает, что все в порядке, сигнал о пожаре принят вовремя, что нештатный пожарный расчет училища, как и положено, находится вне расположения, на утренней физзарядке и тушить пожар начнет только по возвращении с оной. А Баранья Голова знай свое гнет:
– Майор, тут оружие в пирамидах уже занялось…
Попов синеет, как море за бульваром – это уже пованивает нагоняем в масштабе акта проверки…
Наконец, с гортанным гвалтом вваливается так называемый нештатный пожарный расчет. От роты связи. А что такое современная рота связи? Куча кавказцев( точнее – азербайджанцев), которых ни в коем разе нельзя подпускать даже к бытовому репродуктору, не то, что к рации. Вся эта орава до зубов вооружена ведрами, баграми, опу-тана брезентовыми рукавами, словно греческая статуя змеями. «Где,– кричат, – и что тут горит, не видим?!»
Баран в папахе тычет пальцем – шинели, мол, горят. Мамеды удивились – не видят дыма. А потом началось! Тут же присобачили рукав к гид-ранту, врубили воду, на несчастные шинели с баграми накинулись. Рукава сухие, вода сквозь них в разные стороны хлещет струями. Это среди зимы-то!
Бараньей Шапке удалось, наконец, остановить обливание казармы. Повелел он пожарников построить. Прошел вдоль этого строя. Ну, что тут скажешь?! Морды отборные, мужественные до предела. Готовые хоть в огонь, хоть в воду, хоть в любые трубы. Одним словом, тупые и храбрые. Крякнул Баранья Шапка, скривился и вопрошает одного из Оглы: «А назовите-ка мне ваш номер в пожарном расчете?» тут же следует предельно чет-кий ответ: «Нул адын». Заезжий варяг терпеливо, как велит военная психология, объясняет соратнику, что «ноль-один» – это номер телефона город-ской пожарной охраны. «А ваш личный номер в пожарном расчете?» – домогается Шапка. Мамед-Оглы хитро усмехнулся, понимающе подмигнул – меня не проведешь, ротный предупреждал, что путать будут – и снова: «Нул адын, товарищ капитан!»
От ТАКОГО «товарищ капитан» начал покрываться багровым фоном, как кусок хорошего говяжьего филея. Вроде даже папаха оттенок из-менила. Но не помогло ничего, как ни изощрялся представитель московского командования, а вы-рвать военную тайну у нового Кибальчиша с Кавказа он так и не смог: тот четко помнил номер, раз и навсегда вбитый в его мозг командиром роты связи. «Нул адын» – и баста!
Поэтому посрамленный полковник в гайдамацкой папахе сдался и пошел себе, не солоно хлебавши, шлепая блестящими сапогами по грязным лужам пожарного разгрома…
Но должен вам сказать, что вся эта свистопляска с пожаром в нашей роте как-то прошла мимо, без пинковых оргвыводов.
Зарегистрирован: Oct 15, 2007 Сообщения: 359 Откуда: Вильнюс
Добавлено: Вс Фев 12, 2023 10:16 am Заголовок сообщения:
О РОДНОМ КАШТАНЕ
Не передать вам, друзья силу тяги к родной природе. Она захватывает всех. А у нашего зама начальника училища Василия Алексеевича Матешки она, тяга эта, приобрела навязчивую манию в отрыве от любимой украинской природы. Ну, просто резали ему глаз двадцатилетние березы, что были посажены его предшественниками вдоль протяженного плаца училища. Березы эти, да молчаливые сосны. По ночам родные киевские каштаны не давали покоя – все шелестят и шелестят где-то над головой. Зов предков, даже Джек Лондон об этом писал.
Не выдержали, наконец, нервы, полетела крылатая команда, и система пришла в движение. Все березы в училище безжалостно были вырублены. Остатки их, как понимаете, выкорчеваны. Взамен велено было немедленно приступить к культивации каштанов.
Тут, конечно, не обошлось и без истерик. Ведь кто-то такими же влажными глазами глядел и на березы. Некоторые из шутников хотели даже сделать с белых стволов поперечные срезы и на этих дисках изваять нечто в память о массовом лесоповале в любимом училище. Не знаю, есть ли такая медаль или нет. Скорее всего, добротной пилы под рукой не оказалось, а, может, не хватило творческой фантазии. Я же полагаю – просто поленились пилить твердую березу.
Короче, срочно завезли из местного питомника молоденькие саженцы каштанов, хотя всезнающий Николай Петрович Власко, что командовал третьей кафедрой, клялся, что каштаны везли из самого Киева. И вот тут седьмая рота дала маху. Не ощутила нового веяния. Думала сморгнуть и избежать аграрных трудов, но вместо этого угодила к шапочному разбору. Лучшие образцы лесоматериала были немедленно захвачены соратниками, а седьмая получила посадочный материал, как бы это точнее сказать – по остаточному принципу. То-есть – ух!
А Матешка велит роте обсадить этими самыми каштанами вдоль всего плаца. И говорит при этом: Чтобы, значит, ни один ствол не зачах. Не то я с вами сделаю то, что японцы делали с китайцами. Ясное дело, значит, обещает зарыть вместо каштанов по самую шею.
Ну, конечно, все забегали, деловые, озабоченные. Роют, засыпают, поливают. Горки для радаров так не обихаживали. Ну, прямо какой-то кружок юннатов, а не военное училище.
Лесником от седьмой роты выступал Гриша Дзюба, бравый старшина. Перещупал он все деревца, ругнулся слегка и решил просто и понятно: что получше – в центр, поближе к штабу, а что поплоше – подальше, где начальство реже снует. Так-то вот. Как решено, так и сделано, Гриша Дзюба решает все круто. Отшагали, отмерили, закопали – все вытянули в линеечку. Уря!
И только Дзюба отправил людей в расположение – бежит в роту дежурный по штабу. Так и так, говорит он ротному командиру, полковник Матешка требует к себе вас и вашего лесничего. Ах, чтоб тебя!
Однако, делать нечего, порысил ротный с Гришей к «Адмиралу Нельсону» (у Матешки такой подпольный псевдоним был). Сначала полковник высказал ротному свое мнение о его агрономических способностях, а потом перешел к Грише. И говорит он ему ласково, не то, что ротному:
– Ты, видно, из запорожских казаков, Дзюба. Сабли уж слишком любишь.
Дзюба заулыбался. Но внутренне напрягся. Адмирал найдет, за какую такую провинность зарыть по самую шею в земной шар…
– Нет, – успокоил его Василий Алексеевич. – Пока я подвергать тебя японскому наказанию не буду. А подойди-ка ты сюда…
Ведет он его к окну своего кабинета.
– Ты что же мне тут изобразил? – и тычет командным пальцем в древесные насаждения.
И видит Дзюба: последний каштан, собака эдакая, торчит прямо на директрисе окна Матешки, да такой кривой, будто турецкая сабля.
– Чтоб этот ятаган тут не маячил, – велел начальник. – Ротному я уже сказал, что это плохой для него знак. Заменить! Что не ясно?
– Все ясно! – отчеканил Гриша, но в мозгу его заискрило, потому как этот «ятаган» был последним из той рощи «рассады», что досталась роте.
Вышел старшина от большого начальника в глубоком раздумье и стал в позе Бонапарта у окна в рекреации, что была посредине штабного этажа. Почесал он свой очень умный череп, и вдруг Гришу осенило!.. Заспешил наш Дзюба к телефону, и вскоре у каштана-ятагана закопошилась фигура дневального, курсанта Хотько, со штыковой лопатой наперевес.
Гриша пошептался с ним, поводил пальцем где-то над земной твердью и вольным шагом, не спеша, направился к окну на втором этаже того же штаба. Оттуда он стал подавать Хотько какие-то сигналы. Ни дать, ни взять – флотский сигнальщик на корабле. Потом вдруг резко махнул рукой, будто команду «Пли!» подал.
Затем он опять материализовался в кабинете под сенью ауры Адмирала. Аура благоухала карамелькой типа «Дюшес», которую сосал Матешка. Это свидетельствовало о добродушном настрое хозяина.
– Товарищ полковник, – деловито взял быка за рога Дзюба.– Как теперь каштан? Пойдет?
Матешка дыхнул «дюшеской», прошел к окну и бросил прицельный взгляд. Теперь перед ним стоял каштан, стройный, как струна и радовал начальственный взгляд.
– Молодец! – прогудел полковник.– Ведь можешь, Дзюба! Иди, – закончил Василий Алексеевич и отпустил Гришу с миром…
Спектакль, ребята, продолжился через пару дней, когда Матешка обходил территорию в поисках мусора… Заходит он, значит, со стороны нашей третьей проходной и останавливается, как вкопанный. На том же месте, что и раньше, на полковника угрожающе поднимался кривой ятаган.
Адмирал подналился кровью и приказал вызвать Дзюбу. Тот, конечно немедленно явился, сдернутый с какого-то занятия. Доложился, как положено.
– Это что там зарыто? – негромким рыком Шер-Хана начал Матешка.
– Каштан,– пояснил Гриша.– Тот самый, что вы вчера лично осмотрели и одобрили, товарищ полковник.
У Матешки сделался, было, спазм от подобной наглости, но он машинально кинул взгляд в окно: там стоял злосчастный каштан, развернутый к окну ровнехонько «лезвием» кривого янычарского ятагана. А напротив стола светился невинными голубыми глазами симпатичный, но хитрый парень.
И Матешка расхохотался – искренне, от всей души. Находчивость и юмор он, к счастью Дзюбы, оценил сполна. Ведь он и впрямь лично (!) одобрил работу, и впрямь каштан отсюда не кривой. Так оказалось, что и начальник доволен, сыт, так сказать, и Дзюба цел…
А каштан ведь, ребята, потом вытянулся сам по себе в линеечку. Так вот бывает.
«ЗАПОРОЖЕЦ» ЗА
БОРДЮРОМ
Случился как-то у нас в очередном апреле очередной ленинский субботник. Во время этого субботника и разыгрался занятнейший спектакль, где одну из главных ролей сыграл тот же Дзюба. Он часто бывал на лезвии событий, как мы знаем. Ну, конечно, в такой яркий и праздничный день – не трагедия, а комедия.
Вот вам пролог спектакля. Плац училища. Гремит митинг, настраивает, значит, личный со-став на свершения по ликвидации разных бардачных залежей. Раздув ноздри, все похватали свои традиционные «бревна» и потащили изо всех сил куда кому предписано. Естественно, в любом сложном процессе возникают неизбежные шероховатости. Так и в этот раз. Шероховатость создали владельцы личных автомашин. Стоянки-то автомобильной в училище как не было, так и нет, а владельцы как грибы прут. Вот и понаставили своих «коней» возле бордюров вокруг всего училища. А дорогу-то до осевой линии надлежит полировать горящим идеей курсантам. Мешают реализации идеи проклятые тарантасы! Поэтому из мозгового центра, из самого генерального штаба училища проистекает команда: Все самоходы от кровных бордюров убрать! Немедленно! Что ж, убирают. Ворчат, но убирают. Куда денешься.
Занавес поднялся, началось первое действие спектакля. Командир третьего батальона, всеми воспитанниками любимый полковник Никифоров, вдохновив бойцов на уборку мусора, принял по обычной своей привычке небольшой допинг – граненый стакан коньяку. Затем двинулся по угодьям на рекогносцировку. И что он видит?
На третьем капепе, у самого что ни есть запретного бордюра торчит белый «реактивный» «Запорожец», нахально раздув свои воздухозаборные ноздри. Вот это да! Значит, все «Жигули» и даже солидные «Волги» распоряжение исполнили, а какому-то умнику с ушастой каретой «приказ начальника – закон для подчиненного» не писан?!
– Дзюба! – раскатывается рык комбата.
Пред ясные очи немедленно возникает гибкий Гриша Дзюба с невинными голубыми глазами. Старшина седьмой роты.
– Откуда танк? – вопрошает единоначальник.
– Не мой,– признается Гриша.
– Сказано убрать, так и убери! – повелевает Виталий Семенович.
Дзюба – человек дела. Для него приказ – закон. Десяток ребят облепили нахохлившийся «Запорожец», приподняли его над земной твердью и нежно водрузили прямо на газон между здоровенных кленов. Не подумайте, что поцарапали. Ни в коем случае, ценная вещь ведь. От каждого бампера до древесины целых двадцать сантиметров, не меньше. Приказ выполнен точно и в срок. Никифоров осмотрел результат, на его лице блаженная улыбка. Занавес…
Действие второе. Петр Григорьевич Гателюк, майор и помощник начальника строевого отдела, осознал, что процесс субботника клонится к своему закату. И направился он к личной боевой машине – в меру белому «Запорожцу». Дабы отовариться для достойного и торжественного финала события. Без митинга, конечно. Тут по дороге наткнулся еще на подполковника Гришковского. Гришковский поприветствовал его и тут же перешел на интимный полуголос: «Петя! Ну как?» «Тридцать три…» - немедленно ответил Петя. Гришковский выкатил глаза: «Что – тридцать три?» «А что «ну как»?» - отпарировал Гателюк, ускользая вдоль стенки коридора, потому как подозревал, что от него начнут не вовремя чего-то домогаться. Вырывается тут наш Петр Григорьевич на оперативный простор, выдвигается к третьему капэпэ, и перед ним возникает то, что вытворил Дзюба под чутким руководством батяни-комбата.
Далее – действие третье. На сцене – канцелярия седьмой роты. За столом командир взвода капитан Красоцкий . Звучит телефонный звонок. Естественно, трубка снимается, и Женя сообщает, что он не просто какой-то там «герр», а еще и ответственный офицер. В ответ недра аппарата довольно грубо поясняют, что он больше «гер-р-р», чем офицер, хотя и целый капитан. Женя узнает голос помощника начстроя майора Гателюка.
– Петр Григорьевич! – тем не менее, радостно приветствует Женя управление училища.– Рот фронт!
– Фронт в рот…– звучит свинцовый ответ, и на Женю снова обрушивается складный, но исключительно бравурный поток звуков. Евгений Анатольевич быстренько перевел все это с матерного и понял, что ему прямо-таки гарантируют от лица строевого отдела тотальные наряды на весь перечень праздников, что есть в году. После этого цепь связи разомкнуло ударным способом.
Красоцкий резко выдохнул и, конечно, вызвал прохиндеистого Дзюбу – он-то замешан здесь однозначно, без него не обошлось! Дзюба, давясь от хохота, поведал ему историю. А Женя понял, что угодил в эпицентр скандала местного значения…
И вот – эпилог классической драмы. При-шлось Красоцкому звонить комбату: «Вам шуточки, Виталий Семенович, а на меня аккуратненько так, поштабному, уже кол заточили…»
– Ладно,– говорит Кайрат,– ничего тебе не будет.
И залил комбат проблему в строевом отделе огненной водой, дабы голубое пламя субботников горело вечно.
КАЖДЫЙ ИМЕЕТ ПРАВО НА
ГЕНЕРАЛЬСКИЙ ЛАМПАС
Что такое анекдот? Словари говорят, что это очень маленький рассказ с забавным жизненным содержанием и неожиданным острым концом. Я хотел вам рассказать, любезные мои друзья, о том, как порой анекдот превращается в жизнь, а жизнь создает анекдоты. Случай этот произошел с Сашей Лисовенко в бытность его еще старшим лейтенантом. Как-то поздним вечером, после обильного дружеского застолья в ресторации гарнизонного Дома офицеров наш товарищ Саша прибыл к месту своей бытовой дислокации, в училищную «бурсу». Почтенные обитатели четвертой «камеры» бурсацкого улья уже почивали. Потому Саша, во избежание ворчливых эпитетов в свой адрес, разоблачился в кромешной темноте кельи и водрузил свое барахлишко на казенный кэчевский стул.
Ночь как ночь – она ведь проходит быстро в монастырской тиши, не то, что в суточном наряде. И уже засветло Саша разлепил ясные очи. В голове его ощущалось некоторое давление от вчерашнего возлияния. Однако несколько ниже пояса давление было более мощным. Сморгнуть не удавалось, и Лисовенко начал, было, принимать вертикальное положение. Взгляд его, лишенный в этот момент оптического прицела привычных очков, широко и свободно упал на стоявший рядом стул. Шура обомлел. На стуле, обычном обшарпанном стуле, которые в изобилии украшают все наши казармы, поверх скомканной лейтенантской хурды возлежали генеральские брюки, ярко светясь роскошными красными лампасами.
В мозгу Саши заискрило очень высокое напряжение. Елки-палки, как говаривал комбат Аркадий Иванович Волков! Или сон проходил со-всем не в том доме – в «бурсе» генералы не водились, это Саша знал совершенно точно? Или, что гораздо хуже, он по пьяни где-то какого-то генерала вытряхнул из этих брюк.
Саша начал судорожно восстанавливать в памяти канун нагрянувшего события. Так! Вчера он заблудился в застекленном вестибюле Дома офицеров и не сразу смог выбраться на свободу. Какой-то штатский неуместно хихикнул, приняв Сашу за пьяненького, хотя тот себя таковым не считал. Шпаку этого не следовало делать, потому что не слишком рослый Лисовенко тут же ухватил двухметрового верзилу за нижнюю пуговицу пиджака и долго-долго внушал ему в пупок, что так вести себя в благородном офицерском собрании нельзя. Во избежание. Изумленный шпак терпеливо слушал Сашу, упершись взглядом ему в макушку. Все кончилось благополучно, учитывая, что сзади в качестве усиления доводов нависал неразлучный Слава Костров. Нет, тут все было нормально. Но может быть по дороге домой какой-то генерал взглянул не так или сказал что невпопад…
Саша перевел дух и огляделся. Да нет, кровать с ним, со старшим лейтенантом Лисовенко, стоит в « бурсе» – это точно. Вон спит Сережа Баженов, а вон – Витя Ковалевский. Даже без очков видно. Да, кстати, не мешало бы и очки для уверенности. Лисовенко нетвердой рукой нащупал очки на тумбочке и водрузил их на свое солидное основание.
Проклятье! Все вокруг крутнулось и сразу же стало на свои места. На стуле, поодаль от койки мирно покоились собственные их благородия брюки. Однако…В этом «однако» и заключалась вся суть. Накануне, снимая брюки в темноте, Саша вывернул их наизнанку. Поэтому то, что снаружи было тонким кантиком, внутри брючины разворачивалось во всю мощь красной суконной ленты, щедро оторванной начальником вещсклада прапорщиком Гараем для доброй пары брюк, если не больше. А закройщик военного ателье Дакшевич, черт бы его побрал вместе со всеми портными, добросовестно вшил эту полосу целиком. Так про-изошло расширение анекдота, разрешавшего носить лампасы полковникам на кальсонах.
Случай был неординарный. Благодаря портным вильнюсского военного ателье стало возможным носить лампасы и лейтенантам. Причем не на каких-то там кальсонах, а на форменных брюках. Хотя и на внутренней стороне. При этом пальма первенства принадлежит нашему училищу в лице старшего лейтенанта Саши Лисовенко, что он бывало и потом неоднократно демонстрировал обитателям «бурсы».
Зарегистрирован: Oct 15, 2007 Сообщения: 359 Откуда: Вильнюс
Добавлено: Ср Мар 01, 2023 8:51 am Заголовок сообщения:
АВТОГРАФ КУРСАНТА СИДОРА
У всех еще на памяти, какая кутерьма поднялась в годы посещения нашего отечества холерой. Чего только тогда не было: карантины, отстойники, обсервации и резервации. Ясное дело, постепенно все утихло, устаканилось, рассосалось. Наш родной обыватель и вся медицина вместе с ним, устали пугаться и притихли. Однако, армия всегда бдит! Ну, представьте себе, что будет, если все казармы дружно…Г-м… Прохудятся. Поротно. Ого!
Вот потому-то медслужбы решительно отсеивали носителей и распространителей. И уж конечно, чем хуже наша училищная медсанчасть всех других? По окончании курсантских отпусков все училищные медики как один добросовестно копались в курсантских фекалиях, исследуя их на злободневный предмет.
Вот и первая рота стала прибывать на зимние квартиры. Тут же командиры взводов быстро сколачивали мобильные группки по нескольку человек и – вперед. Со старшим во главе, в санчасть. Процесс был отлажен с надежностью унитазного бачка, и все шло без сбоев. Уже кончался этот муторный, прямо-таки тошнотворный день возвращения подопечных. Константин Петрович Селиванов сидел в канцелярии и вытирал пот с крутого лба, тянувшегося до самого затылка. Он было со-брался уже проводить обязательный рейд по лабазным чемоданам воспитанников, содержимое которых считалось опаснее холерного вибриона. Да и мыши…
На столе забрякал телефон, и Костя ругнулся – что хорошего от поздних звонков на службе? Взял трубку, представился.
– Ага! – донеслось из трубки. – Вот ты-то мне и нужен, Костя. Это полковник Гайворонский! Скажи-ка, курсант Сидор твой?
– Ну, мой, – встревожился Костя, ибо Гайворонский был начмед училища. – Чего там? Холеру что ли у него откопали?
– Таких холера не берет! – отрезал начмед. – Зайди быстренько ко мне, Константин Петрович.
Поскольку санчасть была видна из окна канцелярии, минуты через три Селиванов постучал в кабинет к Гайворонскому. Полковник сидел, отбивая такт по крышке стола здоровенными пальцами бывалого хирурга.
– Парень ты хороший, Костя, – начал он сразу, без приветствий и прочих введений, – но курсанты у тебя – шпана и хулиганье!
– Ну, уж и так…- неопределенно возразил Селиванов, пытаясь угадать, что там учудил Сидор. – Что там такое, товарищ полковник?
– А вот что! Смотри сам…
Гайворонский подвинул к краю стола чет-вертушку листа бумаги в клетку, на котором возвышался «пизурок» из-под пенициллина. Костя пожал плечами.
– Да ты бери, читай… – велел Гайворонский.
Костя очень осторожно взял двумя пальцами флакончик и листок. Пузырек, как пузырек, проб-кой прикрыт. Внутри – нечто, напоминающее пробу грунта.
– Читай! – менторски настаивал начмед.
Селиванов уставился ясными очами в ли-сток, на котором было кривовато накарябаны три слова: «Говно курсанта Сидора». Костя помедлил минуту, а потом не выдержал и захохотал. Этот балагур Петька Сидор и тут схохмил, баламут чертов!
Гайворонский посуровел лицом.
– Что ты ржешь? – осадил он ротного.- Сидора этого надо примерно выдрать, чтоб неповадно другим.
– Так за что, товарищ полковник? – Сквозь ржанье простонал Костя.
– Как за что? – опешил полковник. – Вот за это самое.
– Так разве он не точно написал? Это ведь и есть говно…
Гайворонский возмутился до неестественно-го говяжьего цвета лица.
– Где ты видишь говно, молодой?! – Взревел он. – Это у тебя в твоей роте, куда ни глянь говно! А это – капрологический анализ, дурья твоя баш-ка! Ясно? Ка-про-ло-ги-чес-кая проба!
Селиванов ухал за столом, не находя сил, да и особого желания остановиться:
– Да все ясно, товарищ полковник: кучка говна для анализа… Гайворонский от негодования оцепенел, подыскивая самые убийственные слова.
– Сидора сюда, – наконец повелел он. Делать нечего, минут через пять-семь улыбающийся Петя Сидор стоял пред ясные очи медицинского начальника.
– Так! Сидор, – Костя изо всех сил нахмурился, – что ты тут намолол?
– А что? – еще шире заулыбался Петя. – Что-то не так?
– Ты мог написать, как говорено, просто: курсант Сидор?
– Не мог, – вдруг как-то сварливо ответил Сидор. Начмед оторопел.
– Это как так «не мог»?
– Смотрите…
Сидор быстро написал на листке требуемое от него и подсунул под флакончик
– Ну! – Хлопнул по столу начмед.
– Так разве это я?
Гайворонский долго морщил лоб, пытаясь уловить сходство вонючего флакончика со стоящим напротив курсантом. И тут в кабинет вошел фельдшер Яша Плоткин, как всегда деловой, словно воробей на помойке .
Селиванов ухватил его за рукав:
– Поди сюда, Яша…
И тут же сунул Плоткину в руку «пробу грунта» курсанта Сидора.
– Скажи-ка, что это такое?
Погруженный до самого подбородка в свои проблемы, Яша на ходу к столу начальника машинально сковырнул пробку и так же машинально всосал порцию воздуха. Глаза его выскочили из орбит, и всего Яшу повело куда-то вбок.
– Да это же чистейшее говно! – вскричал он ошеломленно.
– Вот! – Подхватил Селиванов. – Устами медика глаголет истина. О чем тогда речь?!
Тут не выдержал и сам Гайворонский. Хохотали долго, так, что ничего не понявший Яша Плоткин присоединился третьим.
В конце концов, Гайворонский отпустил Селиванова с миром, извинив Пете Сидору его выходку.
Однако! Ничего в этом мире не проходит бесследно, и снисходительный начмед получил прозвище, путем незначительной интерпретации собственной фамилии. Вот как бывает, если не задуматься заранее о смысле бумажки, что мы ложим под баночку с…гм… анализом.
«ПЛАНЕТА» – СВОЛОЧЬ. ОНА КРУТИТСЯ
Охота, друзья мои, не просто развлечение. Особенно у нас, у вояк. Она также призвана поддерживать высокие боевые качества всех участников. А уже если кто занесет соревновательный дух – тут и говорить нечего, только держись! Азарт повальный.
Охотники нашего любимого училища обязаны были ежегодно сдавать охотничий минимум по стрельбе. Ведь основная задача добытчика какая? Вот именно. Все же попадать порой в какую-никакую цель. Для этого раньше выходили на спортивный стенд бить тарелки. Но потом ввели упражнение «бегущий кабан», поскольку служивые стали часто мазать именно по крупняку – лосям и кабанам.
Наш боевой товарищ Саша Лисовенко, не хухры-мухры, а целый капитан, начал готовиться к процессу с вечера. Он до опупенения водил стволами по комнате сначала справа-налево, затем слева-направо. Потом освежал теорию в очень умной книжке, как надо попадать в этого самого, в бегущего. И естественно, как к любой проверке нашему Саше не хватило сколько-то времени, чтобы снарядить нужные патроны. Однако, Саша и не думал унывать – тем лучше, вывешивай там на трясущихся весах пороховые крупинки. Он вознамерился «сжечь» несколько старых, много-летней давности, патронов в латунных гильзах. Ну, и что? Ни гильзы, ни капсюли не позеленели. А завалялись они, потому что были снаряжены Сашей в давние времена красивой круглой пулей с романтическим названием «Планета». Пуля эта, как никакая другая, давала превосходные рикошеты. Говорят, чуть не свалила самого стрелявшего большого начальника, то есть рикошетила, пока не вернулась к стрелку. Гадкая пуля! Именно по этой причине была предана анафеме в военно-охотничьих ведомствах. Ее категорически разрешили использовать только в качестве гирьки-грузика к донным удочкам для рыболовов.
И вот – ясное утро зачетного дня. Ослепи-тельная, блистательная погода. Небо – синее не бывает. Спуск к нашему стрельбищу – это изумрудный восторг среди медных сосен и жужжания шмелей. Не мне вам рассказывать. Берешь чуть влево от круто падающей песчаной дороги, тут и стенд для кабана. Лужайка золотистого песка, будочка чуть выгоревшего зеленого цвета. Старенькое, но какое-то в доску свое, как бы домашнее.
Конечно, все заведены, бурлят. Кто понадежнее, половчее «завалит» фанерного зверя. Иные, правда, трясутся по причине глухой неуверенности – попаду ли вообще куда-то. Струю спокойствия вносит хозяйка стенда – сухопарая литовка, поне Бируте, долговязая дама лет за шестьдесят. С характерным литовским выговором она остужает излишне распаленных кабанятников.
Наконец загремело, запуляло. Завизжала очень экономно смазанная лебедка с бродячей целью. Вдохновленные успехом счастливцы щедро распахивали сигаретные пачки под дрожащие пальцы неудачников.
Вот настал момент, и наш Саша вышел на заветный песочек. Покрутил, не спеша, возле уха своей латунной гильзой – порядочек! Засунул желтый цилиндр в ствол, щелкнул наружными курка-ми своего шестнадцатого калибра. Хорошо!
«Давай!» – прозудел он в пространство, делая стойку породистого спаниеля. Тросы напряглись, лебедка заныла – кабан, пошатываясь, поехал от одного края сцены к другому. Саша живенько определил, где там морда, где хвост. Навел, как рекомендовано, свои стволы и нажал на спуск. Раздался глухой плевок, ствол высморкнул нечто очень темно-вишневое, и знаменитая круглая пуля взрыла столбик песка где-то на полпути к кабану. Ну, ни дать, ни взять, как пушечное ядро с корабля в морском сражении. Кабан уцелел и благополучно скрылся за перегородкой. Все насторожились и даже выпустили «бычки» из зубов. Стало интерес-но.
Саша про себя вспомнил сучью душу, Акулину, Марфу, Грушу и затолкал в ствол еще один патрон. Он-то уже хорошо понял, в чем дело – патрон носил титул «копченого», как именовались залежалые штуки. А кабана тем временем отволокли назад.
«Давай!» – вновь продребезжал Лисовенко. Кабан двинулся значительно быстрее. И вновь Сашина «тулка» издала непотребное «пук». В тишине ожидания стало слышно, как глухим камнем стукнуло в кабанью фанеру.
Над обществом повис вопль пани Бируте, и сама она высветилась на фоне своих зеленых фанер, руки в боки: «В чем дело? Кто так неразумно балуется? Здесь тир, и стрелять из рогаток нельзя!..»
Что и говорить, Саша был потрясен таким афронтом, однако, виду совершенно не подал. Нервы, как положено, зажал и понапрасну не ахал. Он покинул позицию, остервенело гремя своими латунными гильзами.
– Ты чего? – враз приступили к нему сотоварищи.
–Да ведь вы знаете эту сволочь – «планету»! – небрежно выставил губу Лисовенко. – Куда хочет, туда и летит…
Компанство понимающе замычало, закивало головами, закатывая глаза. Правда, Владимир Иванович Сосунов пробурчал что-то вроде «Порох надо держать сухим…», но негромко. Саша тем временем проскочил к дальним кустам, где обосновался траурный клуб стрелков-мазил.
Здесь он энергично воззвал к солидарности членов клуба и нашел все же непопулярный шестнадцатый калибр. На его счастье один из умельцев не смог стрелять, ибо патроны у него почему-то проваливались в ствол полностью. Конечно, мужик к своему двенадцатому калибру купил патроны шестнадцатого все с той же круглой пулей. Тут уж Саша не подкачал: он быстро объяснил лишенцу, каковы свойства круглой пули и перекупил у него коробку патронов за «трешку»
В конце концов, в кабана он угодил. Но потом долго всем рассказывал, что проклятая «планета» не только от веток рикошетирует, но еще страшно вращается в полете сама по себе так, что может либо в землю угодить, либо вилять в воздухе.
То, что мало-мальски грамотные стрелки при этом откровенно ржали, Сашу совершенно не смущало. Он намекал, что означенную «планету» именно потому и запретили в коллективах военных охотников, что он так стрелял по кабану.
А КАБАНЧИК-ТО ВЕСИЛ НЕ ЦЕНТНЕР
Хочу сказать, друзья мои, что склонность к преувеличениям свойственна, по-моему, не только рыболовам, но и всем добытчикам, сколько их ни есть на всем свете.
Случился однажды зимой выезд на охоту, каких немало бывало в нашем славном училище. Бродили мы по зимнему лесу, самозабвенно орали так, что не только дикий зверь должен был всполошиться, но и подпившие егеря по соседству поднимались от угарной спячки.
Долго ли коротко ли – подняли дичинку, сосредоточились на номерах, и кто-то из умельцев – то ли Агапов, то ли Владимир Иванович Сосунов, угодили все же в кабанчика. Ясное дело, как всегда в случае удачи наступила эйфория: ели печенку, пели всякие песни, от бравых патриотических до жалостливых. Естественное дело, воздали должное и Бахусу, благо еще великий Бетховен провозгласил, что бездельник, кто с нами не пьет. Горлопанили до ранних зимних сумерек, скрашивая невыносимо сиротливое житье егеря Станюля. Потом, как и следовало, отправились к родным пенатам.
Прошла пара дней. Конечно, разговоры о взятой добыче в училище ходили не только среди коллектива доблестных военных охотников. Ведь наша обитель – ВРТУ – как маленькая страна, все новости должны быть изложены в известиях. Взятая же на охоте дичь – это нечто сродни матчу «Спартака» и «Селтика».
Получивший свою порцию картечи кабанчик постепенно разрастался до размеров то ли быка, то ли тура, прямо как у Владимира Высоцкого. И, естественно, наступил момент, когда реальные виновники этого торжества должны были внести ясность в бурно вызревавшую легенду.
Авторитетный совет собрался в слесарном цехе учебно-производственных мастерских. Здесь поменьше было всякого случайного люда, да и Великий Магистр коллектива военных охотников номер сто пятьдесят семь полковник Валегжанин по совместительству командовал этими самыми мастерскими.
Владимир Артемьевич деловито и обстоятельно разжевал мундштук раскуренного «Казбека» и твердо поставил перед собравшимися один вопрос: Что это там за чудище мы в последний раз завалили? Какие, мол, по этому поводу будут мнения?
Старшина Титов с отчаянной решимостью стукнул себя по колену и заявил: Сто двадцать кило. Горбом, мол, прочувствовал.
Майор Сосунов, обычно решительный, на сей раз дрогнул – сто двадцать, может быть и многовато будет… Но тут в схватку за вес добычи решительно вступил старшина Агапов: Да я его, когда с Титовым пер, то чуть не обложился…
Довод был невероятно сильным. Какое-то мгновение стояла загадочная тишина, так что было слышно, как возится задом по стальным стружкам на верстаке лейтенант Лисовенко.
На залысинах Валегжанина прошли волны мыслительной работы.
– Вот, – принял он решение. – Кто там волок тушу?
Агапов и Титов энергично подтвердили, что ломовиками под заветной добычей были именно они. Тогда Валегжанин скомандовал Лисовенко:
– Скажи Сашке, чтобы трубу дюралевую принес…
Лейтенант отправился выполнять повеление Магистра. Следующим повелением старшинам-сверхсрочникам было приволочь ту самую ту-шу…Те растерянно переглянулись.
– Какую еще тушу, Владимир Артемьевич? – возразил Сосунов. – Её уж, небось, давно съели где-нибудь в «Локисе».
– Черт! – Валегжанин перебросил языком в другой угол рта обжевок папиросного мундштука.– Тут я не рассчитал. Ведь нужен центнер!
Дверь в цех распахнулась, и появился обо-зленный Лисовенко.
– Владимир Артемьевич! Ваш Сашка – паразит и контра! Не дает он трубу!
Паразит и контра Сашка был слесарем из служащих. Знаменит он был по двум пунктам. Во-первых весил за сотню кэгэ, а, во-вторых, был мужем Любки – официантки из курсантской столовой, известной своим жестоким нравом. Неожиданно для всех Валегжанин просветлел.
– А позвать ка мне его!
Сашка вплыл в мастерскую, с трудом вмещаясь в синюю ковбойку. Обладая не слишком большим ростом, он, тем не менее, габаритов был преизряднейших.
– Саш, – елейно пропел Валегжанин, сплюнув папиросу в бачок с обрезками жести, – ты уж дюралевую трехметровку принеси мне. Надо…
Сашка вышел, а Валегжанин порылся в столе и кинул лихим охотникам пару кусков разнокали-берных веревок. Сашка тем временем вернулся с трубой наперевес.
– Ну, Саш, ты и распух! – ворковал Валегжа-нин. – Прямо кабанчик. И сколько же ты тянешь?
– Сто два, – буркнул Сашка, заранее жалея трубу.
Магистр хлопнул в ладоши.
– Ну-ка, носильщики, вали центнер!
Ничего не понимающий Сашка не успел даже понять, о чем идет речь, как получил тычок под колени, после чего был завален на пол и мигом связан по рукам и ногам – точно как вяжут ноги у кабана для переноски. Трубу заправили под веревки.
– Становись! – скомандовал Валегжанин Агапову и Титову.
Те послушно стали цугом.
– Берись! – руководил Магистр.
Все присутствующие ухватились за концы трубы и подняли негодующе сопящего Сашку, от чего он стал напоминать скорее не кабана, а добы-чу людоедов с Канарских островов.
– Ложи!
Труба с подвешенным Сашкой была торжественно водружена на крутые плечи Агапова и Титова. Дальнейшее было достойно описания пером Великих.
Лишь только трубу отпустили, как оба носильщика рухнули, словно подкошенные, придавленные всмятку Сашкиным центнером. Все смешалось в непередаваемую какофонию из разноголосой смеси матюков Сашки, придавленных им носильщиков и гомерического гогота остальной братии.
Когда, наконец оторжалось, отматюкалось и отгрозилось, стреноженного Сашку распутали, и Валегжанин лично налил ему мировую из своих запасов. Затем Великий Магистр Охотничьего ордена запалил новый «Казбек» и запросил окончательное мнение экспертов.
Все молчали некоторое время, а потом Агапов был вынужден признать, что кабанчик тянул скорее всего килограммов на тридцать-сорок. Но все равно было очень тяжело…
Вот таким оказался на деле дикий вепрь, добытый доблестными охотниками. Однако, легенда осталась жить и застыла на уровне ста килограммов. А иначе, как и могло быть? Не о тридцати же килограммах слагаются баллады.
Зарегистрирован: Oct 15, 2007 Сообщения: 359 Откуда: Вильнюс
Добавлено: Пт Мар 17, 2023 6:48 am Заголовок сообщения:
ЛЕТЯТ УТКИ… ЛЕТЯТ УТКИ…
Охота – это вам не просто досуг или там вид отдыха. Это вдохновение. Это, если хотите, страсть. Что там далеко ходить за примером! Возьмите Некрасова или Тургенева – имена-то какие, а? Ведь ни шагу без ружья не ступали. А Тургенев вообще разразился охотничьими рассказами.
Из всех видов этого животворного явления охота на утку, по мне, пожалуй, самая лиричная. Я бы не побоялся сказать – утонченная. Представьте себе августовскую пору. Погода стоит, ну, точно женщина бальзаковского возраста – еще и лето, но уже слегка тронуто осенью. Чуть-чуть. Природа нашептывает что-то мистическое, камыш колеблется, перемежает свет и тень. Ну, чистый Чюрленис! И при этом никакой беготни в загоне, никаких истошных воплей тонущих в сугробах лишенцев. Одно слово – благодать. У утиной охоты своя разновидность послевкусия. Потом, задним числом, бесконечно долго можно судачить, сколько уток было снято, а сколько в судорогах забилось в таинственные кущи озерной поросли, и потому не было обнаружено. Короче, наше любезное офицерство относилось к утиной охоте душевно.
Я хорошо помню свою первую утиную охоту на нашем гарнизонном озере. Приехали как раз в такой вот солнечный красивый день. Разобралась братия по бережку, нарезали каждому местечко так, чтобы, значит, не засобачить заряд дроби в задницу ближнему своему. Пристроились на указанных номерах.
У меня слева – Корнилов, майор, наш славный финансист. Коренастый такой, плотный и исключительно симпатичный мужик с хрипловатым голосом бывалого стрелка. Ружье у Корнилова, отменное, кольцо в кольцо. Бой, небось, такой, что и не снилось. Только вот эжектор что-то барахлил. Вечно гильзу клинило. И потому заменяла этот эжектор ивовая палка в палец толщиной. Палка эта торчала в дуле на пол аршина поверх стволов. Словом, «вышибало» знатное – бац с дула в ствол, и вылетела картонка, как милая. Порядок!
Сосед слева – наш химик, подполковник Великий. Его каждый из вас знает. Этот что-нибудь наверняка схимичит. Обычно начинает палить от всей широкой души по всему, что движется. Так что в конечном итоге в мешке у него окажутся два зайца. А он после этого удивляется: надо же, а перья где? Кстати, немедленно по приезде к месту охотничьей дислокации Великий уже причастился «Московской особой» и на своем номере сидел, лирично обнимая какую-то местную прибрежную березку. Природа завоевала его окончательно и бесповоротно.
Так вот, стою я, ребята, и окружает меня благодать. Полный штиль, зеркало тихой воды. Жду, когда начнется лёт. В членах легкая дрожь. Пытаюсь вспомнить, как снимается с предохранителя занятая на охоту «бескурковка».
И тут вдруг замелькали, засвистели крылышки. Запотел от волнения, приложился, пальнул раз. Пальнул два – и понеслось! Азарт жуткий! Вокруг тоже загрохотало, прямо Бородино, не меньше. Дробь по воде сеется, что твое зерно из лукошка. На траншее ты хоть тарелку сам просишь, а тут метишь-метишь и не понять, куда твой заряд прет. То ли ныряет эта самая утка, то ли ты подбил ее. Поди тут разберись. Другое дело у кого собака. Глядишь и принесет подстреленную дичинку. Если, конечно, сама не слопает. Друг человека, едрена вошь!
Наконец, в очередной раз хвать за патронташ – ан не тут-то было! Нету их, цилиндриков заветных. Иссяк источник огневой мощи. Гуляй, Вася! Осталось только одно – вдыхать глубже атмосферу да представлять, как будут выглядеть обвешанные дичью товарищи по оружию. А я с пустым патронташем, с пустым ружьем и, самое главное, с пустым мешком под дичь. Да…
Глазею я на достопримечательности нашего озера. В конце концов осточертело мне нюхать ромашку, как герою известного фильма «Самогонщики» Решил я пройтись по бережку, благо установилась тишина. Видно, у всех закончился порох в пороховницах. Сказано - сделано, побрел я под вертолетный зуд синих стрекоз.
И тут, друзья, за первым же поворотом берега открылась мне живописная, захватывающая дух, картина.
Вижу я: широкий затон, тихо накатывает на песчаный берег нежнейшая озерная волна. И потрясающий кадр: в живописных позах павших краснофлотцев наши бойцы Корнилов и Великий. У каждого из них плечи и верхняя часть атлетической груди – на берегу, а все, что ниже подмышек – в «море-окияне», то бишь в озерной воде. Заводь очень тихая, а водка все же крепкая. На душу принято столько залпов «огненной воды», что ритм пульса, видимо, сильно нарушен, я бы сказал даже, потерян пульс.
Набегает волна, и тогда резиновые ноги обоих славных охотников и их армейские задницы плавно приподнимаются на гребне.
Я стоял, не двигаясь, ошеломленный зрелищем. Это была вторая серия известного патриотического фильма «Мы – из Кронштадта». В моем сознании всплыли другие, не менее яркие, титры «Мы из ВРТУ».
У меня до сих пор горло перехватывает. Покачиваются на волне ноги. В раскинутых же руках оба героя крепко сжимают свое верное боевое оружие – дробовые стволы. Причем у Корнилова все как положено – из ствола торчала надежная ивовая дубина. А утки летели…
ПРИБАЛТИЙСКОЕ РОДЕО
Охота, друзья мои, явление диковинное, совершенно особенное, и во время охоты часто происходит такое, что в скучной повседневной рутине случается очень редко. Хочу вам рассказать, какой невероятный случай произошел однажды с нашим уважаемым прапорщиком Гражутисом Агаповым.
Было это в ту осеннюю пору, когда В Прибалтике с трудом улавливается переход от осени к зиме. Вот в один из таких дней охотничья бражка, именуемая охотколлективом номер сто пятьдесят семь, подалась в свои угодья с ночевой. Кто его знает: то ли кто из начальства решил побаловаться в ночной засидке, то ли доблестное общество захотело прихватить лишний вечер в романтической обстановке. Одним словом, скучковались и заночевали у родного егеря Станюля.
Станюль, надо вам сказать, был еще тот тип. Мужик-кремень. Переваливший все разумные пределы лесного одиночества, холостяк, он уверенно двигался натоптанной дорогой к полному одичанию. Неплохие собаки дикого егеря то и дело брали след не дичи, а самого Станюля по причине исходившего от него духа ну совершенно звериного. Что касается жилья нашего егеря, то браться его описывать – дело совершенно неблагодарное.
В тот ранний пасмурный вечер все капитально размечтались откушать, испробовать егерской поджарки, которую, кстати, ,Станюль изготавливал бесподобно. Уверен, не хуже, чем в вильнюсском ресторанчике «Локис». Естественно, выпили и из обильных припасов, взятых с собой для поддержания боевого духа, а также самодельного зелья самого егеря.
Нравы смягчились, и постепенно установился тот общий гул, когда говорит каждый, но слышит, как правило, только себя. Трёп шел о собаках, которых практически не имел никто, за редким исключением, и не охотился с ними тем более. Вел тему Саша Яременко, слывший завзятым собачатником. И конечно, в пылу всеобщего воодушевления никто не обратил внимания, как по нешуточной нужде незаметно исчез полноправный член общества прапорщик Агапов.
Долго ли, коротко ли, диспут еще кипел, то взлетая, как пена на волне, то утихая, но тут как-то разом все вдруг онемели. Поэтому над всеми повис остаток зычного голоса Яременко, оспаривавшего превосходство каких-то одних сук над другими. Смущенный трубным тембром своего голоса, Саша осекся и затравленно обернулся туда, куда вперили взгляды остальные застольщики. Он обмер…
На входе, в зыбком полумраке табачного накура маячило какое-то необычное существо – что-то усредненное между гномом и гоблином. Описать экзотическое рванье, в которое было облачено существо, не под силу жалкой фантазии нашего брата, друзья.
Особенно сильное впечатление производили штаны гоблина, закрепленные каким-то непостижимо-ритуальным образом в двух точках: на поясе и в сапогах, плотно сидевших на кривоватых, как и положено, ногах. Середина штанов просматривалась как-то очень нечетко сквозь сплошную завесу из грязи и ржавых листьев каких-то пород деревьев.
Из-под взлохмаченных, белобрысых с рыжиной, волос довольно злобно посверкивали небольшие глазки. Как тогда показалось всем, они отсвечивали рубиновыми огоньками.
Костя Селиванов, трезвея на глазах, потянулся было к своим стволам, кто-то зычно икнул. Существо те временем закашлялось, а Станюль на правах хозяина начал переговоры:
– Ты… Это… Кто такое?
Гоблин отблеснул своими глазками и очень невежливо огрызнулся:
– Кто, кто?. Конь в пальто…
При этом голос его показался всем совершенно знакомым.
– Едрена вошь! – воскликнул кто-то. – Да это никак ты, Агапов?
– Нет! Я – тень отца Гамлета, – буркнул гоблин, подошел к столу и, налив стакан водки, медленно принял его внутрь. Никто не посмел ему помешать. Но по обществу прошуршал вздох облегчения. Все мы партийные, но ведь леса кругом…
Агапов тем временем плюхнулся грязным, практически голым, задом на лавку. И полилась история пвошного охотника
– Вышел я, небо все в тучах…(Так-перетак!) Давление на поддон сильное. Но ведь не сядешь, где попало, хозяйство все же Станюля…(Так-растак!) Сиганул я через плетень на край поля убранной картошки…(Мать ее!) Смотрю – кусты в паре шагов. Я к ним, на ходу рассупонился и голым задом воткнулся под куст. И тут земля поднялась на дыбы! Ни понять ничего не успел, ни охнуть – что-то черное и жуткое подхватило меня за спущенные штаны и поперло по сырому перерытому полю. Опомниться не успел, как перемерил заголенной задницей все бугры. Потом меня внесло вперелесок, где штаны не выдержали такого напора. Приказали долго жить (Мать их!). А чудище ломанулось куда-то на кулички. Так я оказался на свободе и вот сижу здесь… Живой!
Агапов прервал свой былинный рассказ, добавляя в стакан дозу спиртного подрагивающей рукой. Среди тишины сдавленный голос предположил:
– Это что, нечистая сила, что ли?..
Агапов занюхал очередную порцию.
– Ага! – выдохнул он. – Совершенно нечистая свинья эта, сволочь проклятая! Нажралась остатков картошки в поле и завалилась под куст дрыхнуть. Ну, я тут своей задницей прямо ей на морду и сподобился. Эта неумытая с перепугу подхватилась и влетела мордой в мои спущенные штаны…Поперла в лес… Хорошо я сорвался, а то ведь не то, что штаны, но и всю голубятню разнесло бы вдребезги. Твою мать, этих свиней!
Общество ошеломленно переваривало услышанное. Станюль развел руками:
– И чего только в жизни не бывает! А ну как на секача присел бы, а?..
– Жизнь есть жизнь…– поставил философскую точку в своем повествовании Агапов, повторяя знаменитую фразу одного из великих нашего училища.
КАК ВАЛЕРИЙ ИВАНОВИЧ
ПОМОГАЛ ПРИЯТЕЛЮ ИЛИ
«ГРУЗ ДВЕСТИ»
Валерий Иванович Максименя – человек солидный и уравновешенный. Как у всякого основательного человека у него все – от течения общих дел до простого жеста – выверено и свое место имеет. Вот однажды приходит Валерий Иванович на службу и…ого-го! На скуле его, ближе к глазу, красуется, как бы это точнее назвать, фингал - не фингал, но рассечка. Вот! А оставить ее мог явно деревянный предмет, при этом специфический, например, скалка. Это некоторые знатоки по своему личному опыту определили. Но очень уж скалка не вязалась с обликом Валерия Ивановича, и потому всех прямо пучило от желания прикоснуться к истине.
Закончилась ежедневная рутина развода и нравоучений у трибуны, и вся ротная братия двинулась в ближайшую курилку на прослушивание разносольных новостей. Вопросов не возникло, потому что Валерий Иванович достал сигаретку из своего кожаного портсигара, раскурил ее обстоятельно и без излишних наводок повел рассказ…
– Вот как все было. Заходит ко мне один приятель, расстроен парень и этак душевно просит: Валера, преставилась у меня, мол, бабуля. Завтра – похороны. Народу в крепком возрасте – раз-два и обчелся, выносить некому. Приди завтра утром, помоги, век благодарен буду…
Конечно, радости в этом никакой, но ведь надо человека как-то выручать. Я и согласился.
Поутру проникся я скорбностью, насколько мог и отправился по указанному адреску. Угодил куда надо, и сразу пошли какие-то нестыковки. Первой была та, что к печальному одру не явился сам проситель. А боевых единиц вместе со мной набралось аж четверо – по штуке на каждый угол гроба. Двое-то еще, куда ни шло, мне под стать. Четвертенький же – точно наш Михальчук, метра полтора с кепкой. Ну, потасовались мы, как преферансная колода, кое-как построились и с грехом пополам протолкались до автобуса-катафалка. Слава Богу, был первый этаж.
Долго ли, коротко, прибыли мы на печальное место последнего уединения. Идти надо куда как дальше, чем в первый раз. Я – позади. Как ни становись – все равно на недомерка этого перекос такой, что за усопшую страшно. Тем не менее, делать нечего, несем «как могем». Метр с кепкой то держится за «груз двести» снизу, то повисает на нем, чтобы не упасть. И надо же было ему стать с моей стороны. Как начнет он разыскивать равновесие, так я свой угол держу за двоих.
На краю скорбной ямы малый этот все-таки окончательно завязал свои ноги в узел, и на куче вырытого грунта отпал куда-то вбок. Остальные носильщики при этом просто и дружно бросили свои углы. В результате я персональным углом домовины получаю по физиономии и чувствую, как по щеке потекла струйка. Так этого мало! Гроб тем временем становится почти вертикально, и усопшая норовит выпрыгнуть наружу! Тут я хватаю одной рукой верхушку сооружения, другой прижимаю к месту означенный «груз двести». Вроде сердечно обнимаю…
Кругом как летучие мыши порхают сопровождающие. И в этой суматохе в яму сталкивают одну из провожающих в последний путь товарок. Старушонка мечется по дну могильной ямы и истошно верещит, что не ее надо, ей рано еще… Она на стенки бросается, срывается, опять кидается. Могильных дел мастера густо выдохнули, настропалили свои лямки для опускания груза и начали отлов старушонки. Ни дать, ни взять, как ковбои мустанга. Она от них долго увертывалась, но наконец, ребята ее за что-то зацепили и извлекли извивающуюся бабку из ямы. Все облегченно выдохнули – кажется уже все, что могло быть, уже было. Опустили теперь в яму, что положено. По горсти земли все бросили. Как у людей. Дюжие молодцы из кладбищенской команды живенько все забросали, подровняли, как водится, холмик…
И тут на передний план выдвигается один из моих сотоварищей по биндюжному ремеслу. Я его только сейчас и рассмотрел как следует: роста моего, и уже изрядно принял «на грудь». Волочит он сваренный из трубы крест размера преизряднейшего. Ни дать, ни взять – горьковский Цыганок. И труба на кресте – что надо, восьмидесятка, не меньше. Берет этот битюг означенный крестик, ставит его торчком, потом поднимает двумя руками повыше, и что было дурной силы с размаху засаживает в свежий холмик. Так, чтобы, значит, усопшая хорошо видела крестик в ногах.
И все мы охнули враз. Чудак этот задрал конструкцию так, что поперечина пришлась ровнехонько напротив его ядреной макушки. И вот он вмахивает трубу в землю, а по черепу ему точнехонько прикладывается эта самая поперечина. Естественно, он как подкошенный падает на колени и трясет своей шарообразной костью.
Вокруг сделалась та самая немая сцена из «Ревизора». А страдалец поднимает свое багровое личико с тенями отдаленного интеллекта и грозно рычит: «Мужики! Это кто же меня так, а?..»
И вот стою я, ребята, промокаю платочком разбитую гробом свою физиономию, вдоволь наобнимавшись с покойницей, и колотит меня полуистерическая ржачка у края свежей могилы. Как я там сумел сдержаться от гомерического хохота – до сих пор удивляюсь...
Вот ведь какая история приключилась с нашим Валерием Ивановичем.
Зарегистрирован: Oct 15, 2007 Сообщения: 359 Откуда: Вильнюс
Добавлено: Вс Апр 02, 2023 8:00 am Заголовок сообщения:
«РУБИ ИХ ВСЕХ»
Большинство из нас, верные мои друзья, в свое время наверняка читали известное произведение «Очерки бурсы». Так вот, своя «бурса» была и у нас. Стоит пройти за угол военторговской столовой в сторону второго КПП, и вот оно – в меру облупленное крыльцо перед заскорузлой дверью. Это и есть вход в нее, в нашу «Бурсу»!
И ничуть мы не хуже классики. В стенах училища таковое название было даровано офицерскому общежитию. Размещалось оно в настоящих кельях, где ранее ютились монашки-сиделки, что надзирали за здешней богадельней при Сапегах.
Касаясь жизни нашей «Бурсы», скажу я вам, что Помяловский мог бы с успехом написать достойное продолжение главы «Нравы бурсы» в своем произведении на основе нашей общаги. Благо, что офицеров на постое бывало битком, стало быть, и увлечений немеряно, а уж разных житейских ситуаций – само собой разумеется – пруд пруди.
Вот взять, к примеру, нашего известного товарища Сашу Лисовенко. Когда-то он фехтовал на саблях – и по этой самой причине над его койкой висели два эспадрона скрепленные крест-накрест резинкой от велосипедной камеры. На спинке этой же койки болтались две защитные маски из железной сетки. Экзотика!
Как-то выпивали кумпанством... В меру, конечно. Как и положено людям коммунистического светлого – то-есть, каждому по потребностям. Среди прочих присутствовал и Греков Сергей Александрович – наш топограф, исключительно интеллигентный человек, из Одессы, а значит интеллигентный до мозга костей. И вот, между делом, (значит между тостами), Греков обмолвился, что он де – фехтовальщик с раньшего времени. Значит, саблист – что надо!
Тут же, говоря языком Грекова, «среди тут», сидел и ротный командир Юсуп Ахмедов, майор. Юсуп – дагестанец, кумык из Буйнакска, брюнет до самого подбородка. На заявление Сергея Александровича он ответил, что больше привык по части кинжалов. Но тоже – ничего...
Слово за слово – стукнули по рукам. Товарищ владелец фехтовального снаряжения разбил пари. Все вывалили в длинный бурсацкий коридор – ну, ни дать, ни взять фехтовальная дорожка. Может, чуть пошире. Посреди коридора установили соперников. Остальные на всякий случай отгородились гладильными столами. Так надежней, мало ли что взбредет на ум этим лихим рубакам. Лисовенко немедленно притащил свои железные маски, водрузил их на благородные головы, закрепил понадежнее.
Начали!
Греков, тот, понятно – фехтует. Смотрится, ну, прямо как пан Володыевский, никак не меньше. Только в наморднике.
А Юсуп – рубит, словно двуручным мечом, наискось. Чтобы, значит, до задницы прорубить, а дальше, по теории, должен сам развалиться напополам.
Греков элегантно так: раз – укол, два – легкое туше по маске. Ну, и так далее.
Юсуп же сопит в свой кожух и знай – рубит. Налево махнет – градом летят листья с любимых фикусов пани Буйницкой. Махнет направо – тучей летит мел с противоположной стены. Широкая натура, наш Юсуп!
Греков кричит:
– Я давно уже у тебя выиграл!
А Ахмедов ему в ответ:
– Как же ты у меня выиграл, ежели я жив-здоров, и все такое? Надо насмерть рубить! Вот ты меня заруби! Слабо?
В общем, схватка разгоралась не на шутку. Все притихли. А Саша Лисовенко понял, что судейской бригаде пора вступать в дело, не то спортсмены могут если и не в капусту друг друга пошинковать, то сильно повредить себе что-нибудь жизненно важное, учитывая активное влияние алкоголия. И тогда уж точно – бесквартирный секретарь училищной парткомиссии, обитавший в дальней комнате, явно заинтересуется, чьи же это были сабли-то, а?
Товарищу Лисовенко поднесли рюмашку. Он ее схлебнул, перекрестился и насадил на свою голову ажурную мусорную корзинку – ведь масок-то больше не было. В облике этакого недобитого на Чудском озере пса-рыцаря ему все же удалось растащить соперников без кровопролития. Общество вздохнуло свободно и взгромоздилось по местам. Застолье продолжилось с новым подъемом во славу доблестных мужчин, которым ну чужды рыцарские забавы.
БУРСА ОТДЫХАЕТ
Да, друзья мои! Трудно передать словами, насколько согревают воспоминания о славных былых временах нашей Бурсы. Конечно, лихость, молодечество – это неотъемлемая черта наших однополчан. Однако, я хотел бы отметить, что в жизни Бурсы гораздо тоньше и, как бы это сказать, гармоничнее звучали домашние мотивы. Дело в том, что офицерство здесь было двух довольно контрастных категорий. Это либо семейные мужики, живущие в отрыве от семьи, либо молодежь, часто ребятки, не совсем порвавшие со своим отцовским домом, а потому втихую тосковавшие по домашнему теплу. А потому особенным расположением у нас пользовались выходы всем обществом на лыжах, в природу, на сапежинские горы. Такие воскресные дни были образцом офицерского единения.
Ясное дело, уровень лыжной техники никакой роли в этом случае не играл. Все бродили одинаковым стилем по косогорам, дыша во всю грудь сосновым кислородом. В меру хохотали, в меру оступались в сугробах. Порой выпивали по бутылочке хорошего пивка «Таурас» на спортивной базе, романтически именуемой «Мутный Глаз». А потом сообща готовился артельный обед в Бурсе.
«Товарища Шуру» – то-бишь Лисовенко – направляли в ближайшее торговое заведение со специальной миссией. Оскальзываясь на непокорной коже лыжных ботинок, он трусил к ближней торговой точке и отоваривался здоровенным кувшином багровой болгарской «Гъмзы»,– сухого, но очень популярного вина тех времен и народов.
Уважаемый Юсуп Пайзутдинович Ахмедов молол кофейные зерна в ручной общественной мельнице. Дело в том, что компания принципиально не употребляла быстрорастворимого кофе, носившего снисходительно-презрительное наименование «долгоиграющего». При этом следует заметить, друзья, что лично Ахмедов кофе не терпел и в рот его совершенно не брал. Однако, ему нравился сам процесс перемалывания. Недогадливых он просветлял:
– Я чувствую себя человеком коммунистического общества: получаю истинное удовольствие от производимого труда на благо общества. И при этом, заметьте: совершенно не требую никакой оплаты…
Это изречение достойного Юсупа Ахмедова было оттиснуто золотом в исторических анналах и стало крылатым. В Бурсе, по крайней мере.
Морально-психологическую сторону процесса обеспечивал Петя Долгов. Под келейными сводами Бурсы гремела знаменитая песнь В. Высоцкого, где повествовалось о вставной челюсти размером с самогонный аппарат. Распевая во всю глотку эту балладу, Петя творил. Он создавал на гладильном столе Боевой листок с отчетом по Бурсе о проведенной культурно-оздоровительной вылазке.
Над всем этим самаркандским базаром господствовал в качестве главного жреца Сергей Александрович Греков. Он священнодействовал, я бы сказал – камлал, над чем-то изысканным из болгарско-турецкого кулинарного арсенала. На электрической плитке шкворчал мясной фарш, в который по секундомеру капитана Елиневского закладывались всяческие снадобья и приправы, пряности и перцы различных цветов и мощностей. По бурсе распространялся невероятный аромат, будивший в окружающих волчьи инстинкты и гнавший слюну, как у подопытных собачек академика Павлова.
Потом начиналось неспешное чревоугодие с обильным возлиянием из пузатого кувшина, конечно, под интеллектуальные беседы. Кто-то пытался объяснить целительные свойства красного сухого вина, особенно проявляющиеся в эпицентре ядерного взрыва. Плотный полковник Валяев, посверкивая голубыми глазами, внушал «Товарищу Шуре» Лисовенко основные постулаты офицерского кодекса чести. Словом, души открывались для добра и благородных идей. После умиротворяющего кофе члены бурсацкого клуба приступа-ли к индивидуальному времяпрепровождению, в силу своих способностей.
Но после всего наступает ведь и утро. А утром в секциях бурсацкого ватерклозета стояли стон и скрежет зубовный. Ибо до предела насыщенная жгучим красным перцем турецкая кухня, пронизав насквозь доблестных господ офицеров, не желала совершенно бесследно сдавать свои позиции в надежных вместилищах крепкого офицерского духа.
ЛОЭНГРИНА-ТО ПОДМЕНИЛИ…
С культурой у нас дело обстоит совсем неплохо. И балет, и оперу уважаем. Тем более, что Вильнюс – самая, что ни есть благоприятная среда для меломанов и эстетов.
Для всех вас не секрет, что мы с Вячеславом Ивановичем Костровым дружим с молодых лейтенантских годков. Случилось как-то у одного из нас по осенней поре какое-то торжество, кажется день рождения. Событие требовало особого подхода, поэтому было решено: прежде обед в испытанном благородном заведении – в «Дайнаве». А вечером – ну, конечно же, в оперу. Непременно. Тем более, что ведущую партию должен сегодня исполнять Вергилиус Норейка.
В ресторане «Дайнава» нас со Славою не то, чтобы любили, но в общей толпе от прочих отличали. Все от того, что Вячеславу Ивановичу довелось по случаю выручить одного из гарсонов ресторана малой толикой денег. То ли выручка у парня пропала, то ли другая неувязка вышла. Но это, естественно, не осталось забытым.
Итак, пришли мы в ресторан. Настроение от-личное. Девушки из персонала пригласили к столику на балкон. Балкон – это хорошо. На балкон мы и прошли с одной из девушек – Манефой, сидящей на подносе. Ясное дело, поднос нес Слава, я был только на страховке. Такой форс-мажор как-то не для меня. На балконе, под щебет персонала мы откушивали фирменной классики под отличное красное, отечественное, ведь тогда «Бордо» еще не было. Эх и хороши же там котлеты «Дайнава»! На память, от избытка чувств, даже оставили сувенир – на крахмальной салфетке нацарапали фиолетовым шариком целую строфу из Гейне. Якобы на чистейшем немецком языке. Я достаточно твердо пояснил, что написано готикой, которую еще разобрать надо. Словом, обед удался, как положено приличным офицерам.
После краткой передышки, оперативной паузы, так сказать, подошвы были развернуты на оперу. Это сейчас, ребята, оперный театр весь в меди и суперлюстрах, сплошной бар с горячим шоколадом и шампанским. А тогдашняя опера ютилась на улице Басанавичюса. Вы, наверное, вообще не помните это место.
Публика, само собой, была очень консервативная, с выстрела определяющая своих. Никаких джинсов, упаси Бог! А тут выплывают расписные челны – две фигуры в совершенно непонятных мундирах. Еще неизвестная тогда «морская волна» с золотыми погонами впервые появилась в городе. Давай нас лорнировать театральными биноклями, как козявок под микроскопом изучать. Гадали: то-ли милиция, то-ли еще какие оккупанты.
Забрались мы в ложу, стали терпеть это разглядывание в упор. Впереди предстоял великий Вагнер. «Лоэнгрин» – это вам не тяп-ляп! Наконец, зазвучало. Музыка проистекала из миниатюрной противоосколочной щели перед занавесом, размером с кухонную занавеску. Занавеска эта уползла и открыла микроскопическую сценку с массовкой – три-четыре человека, не более. Потом по краю проплыло нечто, напоминающее лебедя, и появился рыцарь Лоэнгрин.
Мы со Славой переглянулись в полумраке. Ё-моё! Вместо здоровенного красавца Норейки, означенного в афишке, из тени возник небольшого роста мужичок. Небольшой, однако, с этаким ладным кругленьким животиком. Животик, знаете, как-то не к месту торчал из-под длиннющей кольчуги, мотающейся где-то ниже колен. Я бы сказал, значительно ниже. «Сволочи! – отреагировал Слава. – Они что, этого пехотинца не могли приодеть прилично? У него же шлем на носу висит!..»
Оказывается, Норейка приболел. Его место по тревоге срочно занял дежурный тенор. Как мы расшифровали в надписи от руки – ЧАСАС. Ну, Часас, конечно, старался, хлеб-то надо отрабатывать… Вот только у кольчуги подкатанные рукава все норовили распрямиться и повиснуть ниже ладоней. Часас все время делал движения, будто освобождал зацепившиеся за манжет запонки, и это совершенно не вязалось с сюжетом. А еще был литовский язык, на котором пел тенор. И поэтому мы совершенно не понимали, чего добивается на сцене этот мужик в кольчуге с чужого плеча. У меня так возникло подозрение, что страдальца насильно мобилизовали из запаса на сборы и заставили таскать еще и непомерно длинный мечище. Вот…
В перерыве мы со Славой конечно посетили театральный буфет. Меломаны, как и актеры, без буфета не могут. Коньяк предотвратил неминуемый глубокий шок от Лоэнгрина. Да и день рождения все же.
В приподнятом состоянии духа мы снова умостились в креслах. Нет, после буфета в зале стало заметно уютнее. Тем временем, на сцене сгущались феодальные противоречия. В конце концов, дело дошло, как говорят родственные нам люди, bis zum Messer, то-есть не до ножей, а даже до мечей. Хоть соперник Лоэнгрина был и покрупнее, но по части рубки на мечах – тоже не мастак. Оба кекса пару раз натужно ударили своими кладенцами один об другой. Один раз промахнулись, и Часас едва не упал, но вовремя оперся о свое страшное орудие убийства. Но очень было похоже, как на грабли.
Знаете, у нас такое чувство жалости поднялось к этому утомленному семьей человеку в годах! Накатило – не передать! У Славы, а он чело-век более чувственный, не в пример мне, даже слеза навернулась. По крайней мере, мне так показалось. Он все время смахивал ее с ресниц.
К счастью, на сцене все выжили. Часаса не зарубили, гуманизм восторжествовал. А мы воз-вращались в нашу «бурсу» очарованные Лоэнгрином бессмертного Вагнера. Велика, друзья мои, сила искусства.
Зарегистрирован: Oct 15, 2007 Сообщения: 359 Откуда: Вильнюс
Добавлено: Вс Апр 23, 2023 9:23 am Заголовок сообщения:
КУЛЬТУРА – ДЕЛО ТОНКОЕ
Тихим воскресным вечером в нашу офицерскую бурсу занесло заместителя начальника училища полковника Фоменко. Наверное, Виктор Кузьмич был очередным ответственным за училищный уставной порядок. Он ведь вообще курировал такое явление, как служба войск, а потому был лично собран и накрепко уверен, что эта самая служба войск начинается с быта офицерского состава. Естественно, особенно не находящегося под строгим надзором любимых жен. Вот и очутился он в россыпи наших монастырских келий.
Конечно, с грехом пополам можно было согласиться, что наша «бурса» – это образец быта офицеров столичного училища. Серо-буро-малиновый линолеум по бетонному полу, пара фикусов в деревянных кадках особенного вдохнов-ния не вызывали. А уж обшарпанные столы, покрытые списанными солдатскими одеялами тем более. Столы, ясное дело, для глажения – офицер должен всегда быть отутюжен. Столы эти вызывали не то, чтобы уныние, нет, скорее размышления о вечном.
Виктор Кузьмич отметил, что база для отличного внешнего вида офицеров имеется. Та-а-к! Вот номера на дверях подкачали. На одних дверях таблички есть, а от других остались только тени.
Тут за картонной дверью одной из комнат раздались жизнерадостные и энергичные голоса. Фоменко толкнул эту самую дверь и, шагнув через тамбурок, оказался в комнате-келье. И что он видит?! Почти картину Васнецова «Три богатыря».
Богатыри – это лейтенанты Шинкарь, Красоцкий и Танкович, досточтимые постояльцы «камеры». А перед ними стол, как в сказке. Помните: стол дубовый, на нем бык печеный, в боку – нож точеный. Ну, насчет быка это я для красного словца. Но стол и вправду полный. Главный компонент – дружный строй пивных бутылок различной степени наполненности. На этикетках – красная печать, значит «Таурас», кто разбирается. Картину красочно дополняли живописные кучки шелухи от сушеной рыбки.
Виктор Кузьмич окинул взглядом натюрморт и махнул рукой. Не-то с досады, не-то разрешая сидеть и продолжать процесс. Поздоровался. Сидевшие ответили в меру дружно.
– Попиваем? – коротко осведомился Виктор Кузьмич.
– Культурно отдыхаем, - с максимальной деликатностью поправил его Шинкарь.
Фоменко саркастически хмыкнул: культурой так и несет, мол! Вспомнил, что на двери нет таблички с номером.
– В какой комнате живете-то?
– Во второй, товарищ полковник! – доложил Красоцкий.
– И как это вы определяете? – съязвил Фоменко, намекая на отсутствие номера.
– Ну! – обиделся Шинкарь. – Мы что же, вторую дверь от начала коридора не сможем отсчитать, что ли?
– Сможете, – выдохнул Виктор Кузьмич. – Оставайтесь…
Пошел он к двери, и путь его пролегал мимо платяного шкафа, что слева стоял. Опять непорядок – дверца полуоткрыта. Взял, да и закрыл ее по ходу движения. А за дверцей что-то сперва стукнуло, а потом загрохотало стеклянной лавиной. Чтоб ее черт побрал эту стеклотару! Не раньше, не позже – именно сейчас. Фоменко тормознулся, было, но скрипнул зубами и вышел…
Наутро, на совещании, Виктор Кузьмич прямо-таки издевательски высказал начальнику политотдела полковнику Маздорову свое мнение, что опричники от политики слабо работают над культурным уровнем молодых офицеров.
Вообще политический шеф Николай Григорьевич не любил, когда лезут в его епархию, а на Виктора Кузьмича он вообще реагировал, как бык на красное. Глаза его делались седыми, лицо наливалось кровью, и становился он в такие моменты похож на эскадронного командира из Первой Конной. Ответ его Фоменко звучал примерно как у Высоцкого: ты молодежь не трогай, она надежда наша и опора.
– Вот пойдем и посмотрим на опору, – висел в воздухе как комар и упорствовал в ереси Фоменко.
– Пошли! – набычился Маздоров.
Пришли. В «бурсе» тишина. Все обитатели на службе. Только в коридоре перед телевизором один из вчерашней троицы – Танкович, лейтенант. Сидит на стуле, одетый в одни трусы демократического покроя и в шлепанцы. Ноги в этих самых шлепанцах задраны на стол. При виде вошедших ноги опустил и приподнял зад над стулом. Командиры-начальники поздоровались.
Тут Фоменко и говорит: покажите, мол, нам товарищ лейтенант вашу комнату. Танкович удивился бровями, но говорит, в чем вопрос, обязательно. Ведет их в знакомую нам комнату.
На двери крепко и ровно привинчен номер… В комнате прибрано. Койки заправлены. Сушеной рыбы нет и в помине. И шкаф сегодня закрыт. Ясное дело, кого вы хотите ловить?!
– А как обстановка в шкафу? Порядок?
– Конечно! – восклицает Танкович, и кому же не понять, что в шкафу этом не то, что бутылки, пробки и то наверняка нет ни одной. Да! Полное фиаско Фоменко.
– Почему не на службе? – неласково спрашивает Виктор Кузьмич.
– В наряд готовлюсь, товарищ полковник.
–А что по телевизору сейчас интересного смотрели? – вступил, наконец, в дело Николай Григорьевич Маздоров.
– «Лебединое озеро»…
Ошеломляющее известие заставило обоих высоких представителей командования некоторое время переваривать непривычное признание. Какое-то время висело молчание. Ну, вы знаете – из тех, когда говорят «Дурак родился».
– И… что же? О чем это?
– Ну, – неопределенно помахал рукой Танкович.– Вот видите, этот чувак в черном решил прокрутить авантюру. Свою шалаву, – ту, что в черном, – подсунуть принцу вместо той чувихи в белом. Но мистика, все закручено на колдовстве. Балдеж!
Такого вольного переложения либретто высокой классики в народно-бурсацкий фольклор никто из двух полковников до сих пор еще не слыхивал, ребята.
Фоменко только крякнул и, пошатываясь, побрел к выходу. А Николай Григорьевич сердечно пожал руку Танковичу, по-прежнему маячившему в одних синих трусах, и торжествующе сверлившего взглядом спину посрамленного службиста. Так Витя Танкович с честью защитил культурный уровень молодых офицеров из бурсы.
ЧРЕВОВЕЩАТЕЛЬ МАРГОЛИН
Сидим мы порой у черных ящиков (не путайте с авиацией!) и с телеэкранов въедаются в мозг голоса известных людей. Глядь, а самих-то этих людей и нет. Зато целая толпа имитаторов, или как там еще их зовут, едрена вошь! Хошь Ленина изобразят, хошь Железного Феликса.
Вот и в восьмой роте нашего почтенного училища водился чревовещатель. Тогда восьмой ротой командовал майор Антонов. Кто ж его не знал! А чревовещателя звали курсант Марголин.
Восьмая рота размещалась в известном дворце Сапеги, что возле первого КПП. Все было бы хорошо: и этаж высокий, и казарма – самая дальняя от дежурной службы. Да вот, на курсантскую беду именно на суверенной территории восьмой роты располагался кабинет командира батальона подполковника Волкова, который Аркадий Иванович.
Естественно, каждый раз, когда великому комбату было нужно довести какую-то идею до подопытного личного состава, он требовал к себе безропотного дневального означенной восьмой роты. Тогда из глубинных недр казармы звучал его характерный, отрывистый голос: «Дневальный по роте! Зайдите ко мне!»
Дневальный судорожно прихорашивался перед здоровенным зеркалом и трепетно скребся в дверь священного кабинета, затем докладывал о прибытии.
Однако, порой случалось совсем не так, как следовало бы. Имитатор Марголин высовывал рожу из спального помещения и издавал призывный клич голосом Аркадия Ивановича. Дневальный вламывался по властному зову в чертоги комбата. Аркадий Иванович с натугой отрывался от снопа бумаг, снимал с бананообразного носа свои очки для очень дальнозорких и какое-то время молча обозревал курсанта, замершего в позе бандерлога перед удавом Каа. Затем отрывисто произносил: «Я вас не вызывал. Идите». При этом вид у комбата был как бы слегка недоумевающий.
Дневальный, успокоив внутренности, умащивался на постаменте возле тумбочки, явно говоря про себя: «Ты не прав, Комбат». Растворялся еще какой-то десяток минут из дежурной дозы наряда, и процесс повторялся вновь. Снова доносился четкий приказ прибыть пред ясные очи ком-бата. И вновь добрый молодец в багровом состоянии вылетал к заветной тумбочке, теперь понимая, чьи это проделки. Стоял он, и накапливался в нем внутренний накал, потенциал, так сказать. При этом постукивал подошвой для успокоения.
И вот в третий раз звучал голос Волкова. Звучал, словно трубный глас Ангела из Апокалипсиса: «Дневальный по роте! Зайдите ко мне!»
Дневальный зверел, тот самый потенциал разворачивался во всю мощь. По расположению роты, от стены к стене, совсем как по волноводу, до самого кабинета Волкова летела звонкая классика: обстоятельно поминалась всяческая мать, а в финале – четкие координаты места, куда следовало отправиться имитатору.
Вслед за этим в расположении тумбочки дневального стремительно появлялось новое лицо. Это был взбешенный подполковник Волков. Цвета очень напряженного, щеки в мелкой дрожи: «Майор Антонов!.. В чем дело?!.. Бардачная рота!..»
Так бывало не раз. Неожиданно имитатор Марголин резко сник. Затих, исчез великий артист. А произошло это из-за одного каверзного случая. Дело было так.
После не слишком вкусного, но весьма обильного обеда Марголин пошел в туалет по нужде в специально отведенное для всех время. Отыскал он свободный насест и собрался было взгромоздиться, да призадумался… В специальной коробке на убогой стенке не было нарезанной дежурной службой прессы. Как известно, самая лучшая информация о событиях в стране всегда почерпывалась за просмотром подтирочных обрезков на толчке.
Марголин задумался. А рядом, за закрытой створкой соседней кабины, кто-то усиленно трудился. Размышления нашего героя были быстрыми – он вмазал в дверцу сапожищем и потребовал: «Эй! Дай бумаги!» Товарищ по оружию не отреагировал.
Начавший раздражаться скупостью соратника Марголин со всей дурацкой мощи вновь влепил сапогом по худосочным сортирным доскам и категорично повторил свой пламенный призыв: «Ну, ты, засранец! Дай бумаги, тебе говорят!»
За перегородкой робко прошелестело, раздался звук рвущейся бумаги, и в щелку дверцы просунулся клочок газеты с чьим-то портретом: не-то политика, не-то спортсмена. «Так бы сразу, жлоб!» – вколотил последний гвоздь Марголин, рывком овладев бумагой.
Он уселся императорским орлом на насесте, скрупулезно и вдумчиво изучая обрывок. Прошла какая-то пара минут, и дверца рядом скрипнула. Марголин на грани инстинкта успел прикрыться своей створкой и держал ее, потому что запор был оторван. Через оставшийся зазор непризнанный талант наблюдал, как из соседней ячейки бесшумно выскользнул подполковник Волков. Что его в это суетное время повлекло в курсантский нужник, неизвестно. Пути кишечника извилисты и непредсказуемы. Этого момента истины еще никому не дано определить.
Но сортирный стресс оказался действенным. С той поры Марголин не только перестал изображать Волкова, но в его близости немел, завязав язык в три узла. А вдруг Аркадий Иванович вспомнит требовательный голос под аккомпанемент удара сапогом в сортирную дверцу.
КАК ПОЛАДИЛИ СЕРГЕЙ
ИВАНОВИЧ С АРКАДИЕМ
ИВАНОВИЧЕМ
Командир третьего батальона Аркадий Иванович Волков, тогда еще подполковник, очень ценил своих сержантов. Но и спрашивал с них, как говорят, на всю железку, совсем как с самостоятельных командиров. Въедлив был Аркадий Иванович и в мелочах, как и подобает комбату, а особенно драл нашего брата за недостаточные пунктуальность и аккуратность. Эта самая аккуратность должна быть в крови, в самих генах строевого командира, и не меньше.
Старшина «дикой сотни Ахмедова», то бишь девятой роты, Сергей Иванович Остапенко это знал и, будучи старшиной добросовестным, очень ревностно следил за внутренним порядком в казарме. Особенно спокоен он был за полы. Доски пола были выскоблены металлической стружкой (неважно, что это возбранялось). Затем их пропитывали горячим варевом из адской смеси скипидарной мастики, красителя вишневого цвета и хозяйственного мыла. Когда ужасающий аромат рассеивался, пол начинал светиться откуда-то изнутри загадочным светом. И всякого, кто по забывчивости осмеливался покуситься на это великолепие своими сапожищами, настигал свирепый рык дневального: «Эй, ты! Генерал! Сгинь!» Забывчивая особь шарахалась к узкой полоске у самой стены, потому что посредине мог ходить только очень большой авторитет.
Пришел как-то в роту Аркадий Иванович. Все проверил, осмотрел – везде оч-ч-ень хорошо: пыли нет, коврики и тапки в идеале, в тумбочках свежая бумага, подматрасники привязаны. А в завершение – таинственно поблескивающий пол… Сергей Иванович млел в предвкушении похвалы. А комбат и говорит: «Лучше надо следить за порядком, товарищ Остапенко…»
Старшина, само собой, остолбенел, а Аркадий Иванович вынимает из кармана здоровенную связку ключей, берет один и концом этого самого ключа чиркает в щели между досками. Конечно, из-под этой железяки полезла всякая мракота – густой замес пыли, мастики и опилок от досок. У уязвленного до глубины души Остапенко все лицо задергалось в тике. Аркадий Иванович же велел оставаться и вышел себе преспокойненько из расположения.
Прошло время. Тут как-то в восьмой, выпускной, роте случилась катавасия. Один из сержантиков добегался в самоволку до скандала – состряпал своей девчонке ребеночка. Ежу понятно, что началось: родители юной мамы колотятся в истерике, челобитные Константину Григорьевичу, начальнику нашему светлейшему, политотдел на дыбах! Ну, и все прочее по полной программе.
По такому случаю Волков собирает у себя всех сержантов батальона. Очень сдерживаясь, своим отрывистым голосом очерчивает ситуацию:
– Вот вам, товарищи сержанты, Юрьев день… Ушел…Через забор в самоволку… К девке. Накачал! Еще раз ушел. Еще раз накачал! И что же! Теперь вот сосунок орет! И скажите, на хрена мне такие сержанты?!
Короче, нарезав ремней из задницы незадачливого любовника, Волков перешел к практике обучения унтер-офицеров… Оставив от седьмой роты первого курса дымящиеся развалины, он перешел, наконец, к девятой. Ходил-ходил, смотрел-смотрел. Все какие-то мелочи, на которые и размениваться не стоит. И тут вынимает он последнее средство – знаменитую свою связку ключей. Наги-бается комбат, упирается концом ключа в щель, в половую, и намеревается вывернуть все дерьмо наружу. Потом, конечно, на благородные головы сержантов отличной роты.
Неожиданно какая-то неведомая сила швыряет его на колени. Со стороны это выглядело так, будто Аркадий Иванович получил в заветное место полновесный пинок. Сержантская братия обмерла, увидев строгого командира в столь характерной позе на четвереньках. Ничего не понимая вместе с подчиненной массой, Волков резво поднимается, отряхивает синие галифе и молча уходит из роты, так и не намяв никому холку. Остапенко наш вытер холодный пот…
А ларчик-то открывался проще простого. После первого тычка за грязь в щелях Сергей Иванович в отчаянии сделал ход конем. Он раздобыл на местной мебельной фабрике два или три ведра полиэфирного лака. Им-то, лаком этим популярным и залили по команде старшины все щели в полу. Ясное дело, лак этот превратился в своего рода стекло. А потому, когда почтенный комбат сделал попытку упереться в эту самую щель, то ключ заскользил по гладкой направляющей и поставил целого подполковника, миль пардон, рачком-с.
Только через неделю комбат на совещании отметил разумную инициативу старшины девятой роты, избавившего ценное здоровье курсантов от воздействия половой (не путать с сексом) пыли. Так вот и решили к общему благоденствию спорный вопрос Аркадий Иванович и Сергей Иванович.
Зарегистрирован: Oct 15, 2007 Сообщения: 359 Откуда: Вильнюс
Добавлено: Чт Май 18, 2023 7:00 am Заголовок сообщения:
ФЕСТИВАЛЬНАЯ РОМАШКА
Утром первого января одна тысяча девятьсот семьдесят второго года по училищной «бурсе» гулко разносились звуки отборного командирского лексикона. Обитатели очнулись после новогодних хлопот с ощущением чего-то необычного. Во-первых, новогоднее утро даже в училищной обстановке не располагало к таким интимным откровениям, а, во-вторых, голос, извергавший купюры принадлежал Мише Болдовскому, обычно не грешившему фольклором.
Некоторые любопытные обнаружили в душевой, где кроме прочего аборигены стирали и свои скромные пожитки, здоровенный таз, поверх которого обнаженным гузном восседал Миша. Попытка стокилограммового юноши принять не ванну, а тазик не вызвала бы особенных вопросов (у каждого свои странности), если бы не удушающий запах растворителя нитрокраски, исходивший от таза.
Подивившись необычному способу помывки, обыватели бурсы рассосались по своим камерам, и только в течение дня все происходившее с Мишей накануне раскрылось во всей полноте.
Началось все около двух часов ночи, когда достопочтенный лейтенант добирался в любимую общагу с празднования встречи Нового года. В заблудшее такси он ввалился на пару с каким-то развеселым поляком. Ехали в одном направлении, но поляку нужно было выходить за мостком через Вильняле, у комендатуры. На счетчике такси было что-то около двух целковых, а щедрый клиент ради праздника отвалил водителю целую пятерку. Миша не мог этого не заметить, будучи генетически скуп. Поэтому, подкатив к училищу, он распростился с возницей благодарностями за нетряскую езду.
Кое-ка отпутавшись от бурно протестовавшего таксиста, Миша подошел к двери транспортного, второго, контрольно-пропускного пункта и загремел по гулкой двери. Не тут-то было! Наряд, заперев дверь, спал мертвецки. Поколотив в дверь, Миша наконец понял, что его могут не услышать до рассвета и принял решение – преодолеть КПП через ворота. В смысле – через верх ворот. Подбадривая себя крепкими словами, он взгромоздился на довольно высокие сальные створки.
Тут все и началось. Это современные ворота стали делать на рельсах-роликах. В те же времена ворота, состоявшие из двух половин, раскрывались на петлях и скреплялись посредине замком. Поэтому сооружение представляло собой очень подвижную конструкцию. Как раз в тот момент, когда ботинки Миши заклинились между декоративных пик, украшавших всю верхнюю кромку ворот, проклятые створки завибрировали, стали гнусно вихляться под Мишиным весом. Бравый лейтенант попытался, было, несколько секунд извиваться, но получилось это у него плохо, и Миша наискось рухнул вниз.
Надо вам сказать, что одет был Миша в знаменитый кожаный реглан с собачьим воротником и подпоясанный кожаным же поясом с добротной пряжкой. Как у остзейского барона.
Упади он на земной шар, лежать бы ему в госпитале с переломами, но судьба распорядилась по-иному. На пролете возле смертельно опасных пик пояс знаменитого реглана зацепился за подражание питерскому Летнему саду. Пояс подтянул весь реглан под мышки, и лейтенант Болдовский повис, болтая пятками в полуметре от земли. И невысоко, не страшно, вроде бы, но и слезть невозможно. Кроме того, пояс беспощадно сдавил грудь, и Миша почувствовал дискомфорт, к тому же усиленный плотно приникшей к его спине и заднице промерзшей сталью ворот.
К счастью, висеть ему пришлось недолго, и удушье не успело пресечь его карьеру. Именно в этот момент из дежурки вышел вдохнуть свежего воздуха помощник дежурного старший лейтенант Анатолий Латышев, известный в миру также, как Яшка Артиллерист. Его слуха коснулись странные звуки, доносящиеся метров за двести со стороны второго КПП. Кто-то явно разрушал казенные ворота при попустительстве суточного наряда. Когда Латышев завернул за угол общежития, глазам его предстала картина, поначалу совершенно непонятная. На фоне крашеных «серебрянкой» ворот парила над землей в ярком свете прожектора довольно увесистая фигура в блестящем кожаном пальто. «Яшка» решительно подошел к воротам и хотел было строго вопросить: В чем дело? – но тут же опознал однополчанина.
Не лишенный чувства юмора Латышев долго хохотал, едва не становясь на колени, пока не понял, что снимать скалолаза надо быстрее – и холодно, и дышать не совсем удобно. Растолкав так и не проснувшийся наряд, он повелел: Мишу снять! Однако, силы двух курсантиков были явно переоценены… Ничего поделать с обвисшим регланом они не смогли, а резать пояс Мишка не позволил категорически.
Тогда, пользуясь своим правом помощника, Яшка был вынужден призвать на помощь бодрствующую смену караула. Усилиями шести человек, с применением рукояток от швабр и двух жердей синеватого Мишку сняли с распятия. Яшка остался пытать не к месту уснувших мазуриков, а Болдовский доковылял до своей камеры.
Жившие с ним офицеры где-то встречали Новый год. Уставший от потрясений Болдовский начал раздеваться ко сну, разобрал койку. Но в подпитии ошибся, снял с себя плавки, а носки почему-то оставил. Тут силы окончательно покинули его, и Мишка уснул поверх одеяла в чем мать родила, но аккуратно надетых носках.
В этой позиции его и застал часом позже вернувшийся с попойки начальник клуба Коля Крючков. Что-то у него не сложилось на вечеринке, и Колька был не в духе, а в подпитии изрядном. Войдя в ярко освещенную комнату, он увидел картину, достойную кисти лучших живописцев: на раскиданной постели храпел волосатый Миша «Болт», одетый в одни носки.
Кисти у Кольки не было, но талант требовал воплощения. Поэтому он выволок из тумбочки валявшиеся там в беспорядке баллончики с аэро-зольными красками и оглянулся в поисках холста или картона на крайний случай. Холста почему-то рядом не оказалось. Но настоящего мастера ничто не остановит. И Колька вдохновенно использовал вместо холста вызывающую Мишкину задницу. А поскольку Колькин талант был немилосердно разбавлен водочными парами, то воображения у Крючкова хватило только на фестивальную ромашку, центральный круг которой начинался в самой «десятке», а лепестки легли на остальную площадь.
Утром Мишка пошел, было, по нужде, но вдруг обнаружил, что не получается. Дальнейшее обследование показало заглянцованность кратера, сразу показавшим, чьих рук было дело. После чего и был применен таз с растворителем, что было совсем не простым процессом. Если кто-то мне не верит, то пусть попробует налить в таз растворителя для нитрокрасок и опустит туда свой собственный зад. Но Миша стойко перенес тяготу службы в общежитии училища, заслужив определенное уважение
Коля же, который Крючков, получил всеобщее порицание.
НОВЫЙ ИНЖЕНЕР ЩУКИН ИЗ ВОЙСК ПВО
Случается и такое, что ротные командиры тоже попадают на курорт. Только армейские медики очень внимательно отслеживают, чтобы не пришлось строевой мелочи пить теплую водку и строить глазки вспотевшим дамам знойным курортным летом. А потому строевому брату всучиваются горящие путевки в диапазоне от декабря до конца апреля.
Точно так обстояло дело и с бравым командиром седьмой роты Сашей Лисовенко. Именно поэтому на курортную страду пришелся великий праздник нашего брата, когда доблестные защитники родного неба поднимают чарки за благоденствие Войск Противовоздушной обороны.
По этому знаменательному случаю и собрались соратники в ресторане «Золотой пляж», что в городе Евпатории. Собственно, пвошников было только четверо: преподаватель научного коммунизма Виталий Афанасьевич Косенко с супругой Наталией Львовной, до предела идейный батальонный комиссар Лев Михайлович Хвалько да Лисовенко. Пятым был временно примкнувший к ПВО Василий Иванович Алексеенко, командовавший чем-то автомобильным в обожаемой литовцами сто седьмой дивизии Северного Городка.
Конечно, гурьбой пошли тосты за вечное синее небо, пили «уодку», попеременно приглашая на танец Наталью Львовну, как единственное украшение нашего стола. Остававшиеся разглядывали окружающее.
Народу в этом «Пляже» было не очень густо, но народ по-своему очень выразительный. Один восточный человек попал в руки двух ушлых ка-нашек, задавшихся целью залить его спиртным по самую горловину. Второй, обряженный в живописную тюбетейку, надежно покоился в объятиях особы под стать известной актрисе Наталье Крачковской. В таком же стиле и далее.
Ресторан прикрыли в двадцать три. Ясное дело, кто же заканчивает торжества в такую рань. Поэтому все с воодушевлением приняли предложение откушать кофе и ликера в отдельном полковничьем нумере Косенок, что размещался в «первом», то есть старом, корпусе санатория.
Пили кофе, пили ликер, чесали языки обо всем и ни о чем, пока кто-то не взглянул на часы. Час ночи! Е-мое! Значит, все корпуса санатория надежно замурованы дежурными милосердными сестрицами. А Лисовенкото – тип из «нового» корпуса. Афронт, господа!
И тут Василий Иванович, что из сто седьмой дивизии, предложил пустующую койку в своем казарменном номере. Сказано – сделано.
По пути, ясное дело, авторитетно решались проблемы боевой готовности войск – все по классике: на службе о бабцах, за рюмкой – о службе. Где-то поднимались, где-то заворачивали. Наконец, хозяин довел собутыльника до места. Плюхнулись в койки! Хорошо!
Ночь есть ночь. После кофе, да еще с лике-ром Саше Лисовенко подкатило под самое горло. Покрутился он, вздохнул и принял стоячее положение. Пошарил вездесущие шлепанцы типа «ни шагу назад», выглянул в коридор. Благодать – приятный полумрак, и ни души. Он резво потрусил вперед и чуть вбок, одетый в тапки, в трусики и в часы типа «Восток». Ага! Вот она, совершенно секретная дверь, в том смысле, что со здоровенными двумя нулями.
Когда Саша, совершенно умиротворенный вывалился из гальюна, дрема уже сошла, и он достаточно осмысленно выпялился на длиннющую шеренгу совершенно одинаковых дверей. А какая из них нужная? Вот это фокус, в душу и Акулину, Марфу, Грушу! Лечь – лег, а номер не узнал…
Половина четвертого ночи на часах «Восток», и Лисовенко посреди центрального санатория Войск ПВО в трусах в полоску. Часы и тапки – не в счет. Ролики за лобовой броней начали брать разгон.
«Так, спокойно, майор! Энергично зайди в одну-две комнаты и выясни, где тут базируется автомобилист Василий Иванович. Прекрасно! Вот он я, дядя Саша с Уралмаша, не изволите ли, товарищи женщины, пояснить, где это тут мой лежак?! И тогда: прощай, город Евпатория, да здравствует партийная комиссия Вильнюсского ВКУРЭ!»
Ролики притормозили и отработали назад так, что даже дымок от них фукнул. Лисовенко сам почувствовал. Тут уж « Быть или не быть – вот в чем вопрос…». Попадать надо только в «десятку», то есть в палату с доподлинно известным номером. К Косенкам – ни-ни! С Натальей Львовной родимчик может приключиться, не дай Бог! Остается только Лев Николаевич. Он комиссар из родного батальона, это его долг прийти на помощь в трудную минуту. Только в какую сторону-то к Леве?
У него «камера» двести сорок семь. Значит, этажом выше. «Ни шагу назад» перекочевали под мышку – вещь казенная. И Лисовенко преобразился в «коммандос», окрашенного от холода в синезеленые оттенки. Бесшумно, как и подобает спецназу, Саша взлетел наверх по ледяной мраморной лестнице, увернувшись от мраморного же бювета.
На этаже, кося под призрака, он скользнул вдоль стены полутемного коридора. И где тут требуемый номер? Но не тут-то было! Подоспел второй абзац: без очков Саша не видит ни хрена – двери-то со времен индустриализации. Очень стройные, метра по три с гаком. Спасибо вам, родной товарищ Сталин!
Спасение было обнаружено совсем рядом – впереди в рекреации притаился журнальный столик. Прыжок леопарда – и Саша возле него! Ухватил его мертвой хваткой и начал с ним прыгать от двери к двери. Подставил, заскочил, ткнулся носом в табличку с номером – и вниз. Дальше – короткая перебежка, запрыгнул, посмотрел. Слава Богу, не весь коридор перемерил. Где-то на третьем скачке различил, наконец, вожделенный номер.
В подтверждение из-за двери донесся звероподобный рык – это почивал обитающий вместе с Левой отставной каперанг Николай Петрович. Густой и могучий храп был предметом гордости лихого маремана. Дверь была, однако, задраена на славу, как отсек на подводной лодке, и напору Саши не поддавалась. Сразу чувствовалась морская рука. Заскребся Саша в дверь – громко не больно-то постучишь, в конце коридора маячила крепко отключившаяся медсестра. Но Саша скребется настойчиво, с выражением…
Ритм храпа поначалу нарушился, потом крутое соло совсем прервалось, и дверь неожиданно быстро распахнулась. В нее выставилась борода Петровича – ни дать, ни взять немецкий подводник в конце срока автономности. Лисовенко был спасен!
Утром было всеобщее ржанье. Петрович демонстрировал ночное событие в лицах, насколько мог уподобить свою массу Сашиной куриной тушке. Хвалько даже утром не мог сообразить, откуда тут взялся боевой соратник. Но самый большой стресс был у Василия Ивановича. Обнаружив поутру вместо Лисовенко только вмятину на матрасе, он подхватил аккуратно сложенное Сашино обмундирование с очками в придачу и начал суетливо бегать с одного места на другое. Ко Льву Михайловичу он завалился, только доведя супругов Косенок до полуистерики.
Так вот было. Хорошо то, что хорошо кончается. Но все же, как просто даже в наше время стать героем классического произведения, особенно, если герой – инженер Щукин.
НЕ ДЕЛАЙ КАК Я
Вот какой исключительный случай произошел однажды со всеми уважаемым полковником Кузнецовым. Нет-нет! Не с тем, что доносил до нас светлые идеи марксизма-ленинизма из политотдела, а с тем, который заместитель начальника училища.
Дело было так. Стоял обычный серый, самый что ни есть рутинный день. Какой был вчера и каким будет завтра. За какой-то неведомой необходимостью зашел Петр Васильевич в наш буфет, что при харчевне «Три Пескаря». Наверное, просто задумался и оказался там в состоянии машинальности, потому что кофе не пил и в куреве не нуждался. Короче – сквозняком занесло! И что он видит?
Торчит там в неурочный час курсантик со стаканом компота в одной руке и с вездесущей кондитерской «полоской» - в другой. Рот у него, конечно, забит этой полоской до отказа. Ни дать, ни взять – домашний хомячок в расцвете сил. Тут ему высокий начальник говорит: «Хальт! По какому такому случаю здесь, а не на сампо? Отвечай!»
Супостат давится полоской и пытается блеять что-то невнятное, вроде: подшива, мол,.. гуталин…, опять же – эмблемы славных РТВ и т.д. и т.п. В общем, классическое мычание закоренелого еретика перед инквизицией.
Разные начальники в таких случаях действуют по-разному. Скажем, один из предшественников Петра Васильевича – полковник Фоменко – в такой ситуации педантично заносил карандашиком, что ему нужно знать, в кондуит, то бишь в носимый блокнот для гадостей. Тогда все реквизиты шалопая налицо, не вырубишь топором. Но полковник Кузнецов не какой-то там дешевый бюрократ. Чтобы без всякого подвоха, подайка ему военный билет, служивый!
Курсант пропихнул, наконец, куда следует упрямое тесто, достал билет и начал было вяло рассказывать, что ему билет не велено отдавать кому попало. Тем не менее, осерчавший Кузнецов отбирает у него книжечку в кирзовой обложке и велит прибыть к нему с ротным командиром, чтобы просветить: заместитель начальника училища не «кто попало». Курсант строит рожу, за которую порядочный командир сразу предоставил бы ему отдельный номер «люкс» в комендантском особняке на Костюшко. Однако, приказ есть приказ – и потащился касатик за ротным.
Долго ли, коротко, в назначенный час в ка-бинет к Кузнецову заявляются два козла. Ну, один – ясно кто, козел из буфетного огорода. А второй – штатный козел отпущения, господин ротный командир.
Начинает тут Кузнецов нудную проповедь, перемежая все своими знаменитыми «Вот…» и «Значит…» раз по пятнадцать в минуту. При этом достает еще откуда-то по своей привычке горсть мелочи и начинает эту мелочь монотонно пересыпать из ладони в ладонь. Излагает он неспешно, что крамолу, де, надо решительно вырубать прямо под корень. Тут же дается расплывчатое определение категории «Чудак» с большой буквы «М». Причем, кому «чистят свисток» и вставляют пистон неясно, к кому относится определение, понять невозможно – и ротный, и басурман стоят рядом, оба терпеливо внимают умным речам начальника.
Наконец, полковник Кузнецов, который зам. начальника училища, напился козлиной крови, притомился и иссяк в красноречии. Шваркнул последний раз медяками и ссыпал их в кошелек, извлеченный из кармана.
Достает он зачуханный военный билет и возвращает его владельцу. Берет сердешный наш свое сокровище, заглядывает в его дерматиновое нутро – там обычно у воспитанников до беса всякой хурды. И вдруг, этаким поганым голосом склочника заявляет: «Товарищ полковник! А тут у меня лежали пятьдесят рублей… Теперь вот нету их…»
Над полем боя повисла гробовая тишина. За время этой тишины вся краска из физиономии ротного плавно перетекла в обличье полковника Кузнецова.
– Вы хоть соображаете, что несете, товарищ курсант? – ошеломленно выдавил багровый Петр Васильевич.
– А я что? Я ничего такого, товарищ полковник. Просто у меня вот тут, за обложкой, лежали пятьдесят рублей, а теперь их нету…И вроде демонстрирует, как их нету. Вновь замерла растерянная пауза, во время которой ротный перестал ощущать ноги ровно по колени.
Тут Кузнецов медленно достает из кармана портмоне. Находит он в нем полусотенную купюру и протягивает ее курсанту. И представляете себе, тот как ни в чем не бывало, жестом этакого Хлестакова принимает ее и вновь запихивает эту самую бумагу за дерматин обложки. Хотя знает, мерзавец, что это делать нельзя. После совершенно безадресного кивка начальника, нахал бодро вышел в сопровождении закоченевшего от священного ужаса командира роты.
А Петр Васильевич остался стоять неподвижно, как укрощенный мустанг, видимо до конца еще не поняв, что произошло. Однако! Известно одно – больше никогда он не забирал военных билетов у проштрафившихся курсантов.
Зарегистрирован: Oct 15, 2007 Сообщения: 359 Откуда: Вильнюс
Добавлено: Пт Июн 02, 2023 5:59 am Заголовок сообщения:
ЭЛЬБРУС ИЗ САМОЛЕТА ВИДНО ЗДОРОВО!
Как известно, дорогие мои товарищи, каждый наш офицер владеет многими и разными языками. Конечно, в разной степени совершенства. Ну, какой из них в совершенстве и какой разговорный – я оглашать не буду. А вот то, что русским мы владеем со словарем – это точно. Нет-нет, не из-за толстой нашей лобовой брони. Слишком наш язык велик и могуч. Столько в нем всяких перекатов, всяких граней – ну прямо граненый стакан, а не язык. Такие его грани в наших армейских буднях могут привести к Бог знает каким разночтениям. Крутнул чуток этот стакан, и уже одно и то же, кажется. Ан нет, понимается по-разному. Чаще, конечно, каждым по-своему и не раз.
Когда-то мы осчастливили афганцев ограниченным контингентом. Наша непобедимая и легендарная от полей привольных рек угодила в горы. Там что-то не так пошло, кто-то не так себя повел. И вот сваливается на голову из самых высших сфер строгий «тугамент». Среди всяких указивок маячило там мутное требование: создать в каждой части макеты горной местности. Чтобы, значит, практически натаскивать подопечных, как вести себя в горах.
– Тэ-эк!– сказал генерал Дмитриев, вождь нашего училища. – Что у нас есть по этому поводу?
Правая его рука, полковник Матешка и говорит:
– Ничего у нас, Алексей Михайлович, по этому поводу нет. Но кое-кто – есть. Костров и Лисовенко по горам с киркой козлят. Люди гор, так сказать. Им и делать этот самый макет.
– А подать сюда этих… которые с кирками, – велит генерал.
Подали.
– Так,– говорит им вождь, – дорогие, значит, мои козлы…горные. Я знаю, что вы знаете, как делается макет горной местности. Представляете, с чем его, макет этот долбаный, едят?
«Конечно!» – дружно ответили козлы гор-ные.
– Вот, чтобы у меня здесь лежал план этой горной местности в макете. Для училища.
Пошли наши знатоки думать. Подняли серьезные документы, перекопали специальные наставления для горно-стрелковых рот пехотных училищ, посрывали резьбу в носах. Наконец, оформили эскизы чертежей на местности, сметы там всякие – на кирпич, на булыжник, на цемент и прочую, прочую, прочую… Делайте и тренируйте любимый личный состав для действий на горных склонах.
Алексей Михайлович все ЭТО нервически перелистал, кинул на стол и, порозовев, заявил горным спецам:
– Чё вы мне тут наколбасили? Что еще за чертоломная полоса препятствий? Умники, едрена вошь! Хотите курсантских костей наломать о ваши булыжные стенки?! И где тут, скажите, вообще макет?! Подите отсюда, ни хрена вы не смыслите, козлы…горные!
Козлы горные растворились, пока не было хуже…
Следующим под паровозом оказался боевой тактик – полковник Никифоров. Лучшего кандида-та не найти! Родом Виталий Семенович был из степной Чувашии. Горные вертикали видел, знаете, только в кинофильмах. Вот он-то и получил непререкаемое: «Сделать! Сроку три недели! Варяги приедут проверять…» Конечно, последовало четкое «Есть!»
Через три недели доклад: «Готово!» Лично осмотрев макет неизвестных гор, Алексей Михайлович удовлетворился, как и приехавшие проверялы. Дмитриев распорядился предыдущих козлов научить, как горы делать. И без всяких там булыжников (надо же такое придумать!).
Козлы покорно отправились к Никифорову учиться, вполголоса вспоминая всех родственников ретивого тактика, начиная от кочевых времен. Сейчас Кайрат будет их учить горам.
Нашли Никифорова. Показывайте, Виталий Семенович, где ваш учебный макет горной мест-ности.
– А пошли,– говорит им полковник. И пошли они, изумленные до крайности в … один из классов кафедры общевойсковой тактики. Там, в здоровенном этом классе стоит совсем небольшой стол. Что там маячит на столе под стеклом, хрен поймешь сразу.
– Учитесь, студенты! – гремит жизнерадостный Никифоров. – Вы там видно малость перегуляли в своих Казбеках и Урюках! Хотели у нас на полигоне Кавказ что ли состряпать?!
Перед оторопевшими горными архарами лежал макет. Да, макет какой-то местности из папье-маше, раскрашенный в веселенькие зелено-коричневые колеры. Той самой местности, что пропечатана в известном учебнике Бубнова. По топографии, который… Ясно! Курсанты отводили душу, зарабатывали баллы на экзамен.
– И кого тут учить? Чему учить-то? – очень неосторожно так вякнул якобы горный стрелок Лисовенко.
– Не надо крови, пацан! – грозно набычился их высокородие. – Надо будет, воткну где-нибудь вашу кирку и моток веревки… А так: генерал и москвичи сказали: отлично. Уже нас отметили за инициативное исполнение директивы ГШ!
Лисовенко посмотрел на Кострова, Костров на Лисовенко.
– И впрямь, – философски грустно поставил точку на макете Слава Костров, – умный в горы не пойдет. Ведь Эльбрус из самолета видно здорово.
Так Виталий Семенович Никифоров уберег курсантские лбы от расшибания о булыжники настоящего макета горной местности.
ОСТОРОЖНЫЙ ПАША
Юмор, как известно, явление очень специфическое и восприятие его сугубо индивидуальное. Не все его принимают, как юмор. Кое-кто, скажем прямо, совсем не представляет, что это такое, а поэтому не-редко заявляют, что это издевательство над личностью.
Как-то раз известные наши комсомольские вожаки – Слава Костров и Боря Прокофьев – зашли в буфет нашей военторговской столовой испить горячего кофию для снятия стресса.
Был понедельник – тяжкий день читки приказов. Опять начальник призывал некоторых пить вместо водки кефир, а коли и от него уводит в неизведанные дали, то непременно потреблять спитой чай.
Но на этой читке особо отличился экстравагантным выступлением главный идеолог училища – полковник Вася Федотов, который начальник политотдела. Вася неожиданно торжественно поздравил обчество со знаменательным событием: «Товарищи! Вчера на БАМе, – заявил он, – в последнюю шпалу вбили золотое кольцо…»
От такого заявления проснулся даже крепко спавший «Леопольд» Каталов. Шоковую обстановку несколько разрядил постоянный летописец разнообразных высказываний наших предводителей Николай Петрович Власко. «Спокойно! – сказал доцент. – Не надо паники! Перевожу для тупых. Во-первых, не кольцо, а костыль забили в шпалу…Во-вторых, не собирайтесь на БАМ, костыль не золотой, а всего лишь серебряный…»
Такие потрясающие новости, естественно, требовали психологической реабилитации. Когда в дело пошла третья чашка «юодо кавы», реабилитация плавно перешла в обыкновенный треп.
Борис обстоятельно излагал, как он варит пиво (до службы он родился и вырос в Латвии), как надо делать солод, сколько, чего и куда ложить. Ну и все такое, что касаемо приготовления и потребления хорошего латышского пива. Боря в самый раз соответствовал теме разговора – он был высок, широк и плотен, лицо имел округлое и доброе. Слава Костров слушал его, кивал и соглашался.
Пенистые рассуждения пивовара Бори подошли к финалу. Тут пришел черед Славика, и он перевел тему в русло архитектурных красот города Вильнюса. Особенного внимания он удостоил группу строений, примыкавших к костелу Святого Рафаила, что возвышался сразу за мостом генерала Черняховского. Слава сделал по ходу разговора небольшую паузу для дегустации кофе. Потом неожиданно заявил, что с удовольствием приобрел бы в собственность все эти сооружения, коль ему согласились бы сбыть их по дешевке.
Боря подумал немного, также запил услышанное кофием и как ни в чем не бывало осведомился: на кой, мол, тебе все эти дома сдались. Слава развел руками:
– Ну! На всякий случай. Я бы там такой бордель сварганил! Исключительно для элиты. Для сливок общества, так сказать. Опять же, одному не с руки, компаньоны нужны.
– Да где ты девок-то наберешь? – сразу по-деловому подошел к теме Боря. – Здешние не очень-то…
– Завезем! – убежденно понес Славик. – Хоть от соседей.
– А меня-то куда? – озаботился Боря. Слава оценивающе окинул взглядом стать товарища по идеологическому оружию.
– Ты бы заведовал вышибалами.
– Да уж, – засмеялся Боря, разглядывая довольно весомый кулак. – Вышибалой мог бы. Вполне. Оба хохотали.
– Представляешь, сидишь ты в ресторации за отдельным столиком в этаком деловом пиджаке в крупную клетку. Обед и выпивка за счет заведения. Слушаешь себе музыку.
Ребята отходили от золотых колец в шпалах.
– А вот, кстати, и музыка: на ловца и зверь бежит. Сейчас мы его заангажируем…Посмотришь на будущего тапера.
Борис утер слезы и оглянулся. Как раз в этот момент в буфет входил капельмейстер училища, то-бишь военный дирижер, Паша Мунтян. Музыкант не без способностей, однако, сдержанный и осторожный до последней крайности.
Идет, бывало, Паша по городу с канашкой, и тут навстречу кто-то из училищной братии. Наш герой тут же к первой попавшейся витрине и начинает сверлить взглядом какой-нибудь чайник или утюг. Деваха понять не может, с чего это ухажер так резко набрал дистанцию, а ее и в упор не видит. Еще Паша любил и страдал, как в свое Время Великий Командор. Да, вот именно: любил банкноты и побольше числом и достоинством, а страдал от их нехватки в коллекции. Как раз этот влюбленный коллекционер и толкался сейчас у стойки.
Компаньоны призывно замахали Паше руками, и капельмейстер вскоре звякнул чашкой об их столик.
– Паша,– задушевно, слегка в нос для конфиденциальности начал брать быка за рога Слава. – Можно хорошо подработать.
– А что, есть работенка? – Глаза у Паши зафосфоресцировали.
– Есть,– продолжает интриговать Костров. – Предлагаем Паша, вступить с нами в пай в должности руководителя ма-а-аленького оркестрика. Старик! Платить будут неплохо, жратва бесплатная. Согласен?
Паша эдак тихонечко, чтобы не спугнуть – что, мол, где и когда? А Славик ему так же тихонечко: так, мол, и так, в моем личном борделе наигрывать легкие мелодии. Лучше на скрипке.
Вот тут, друзья, вам надо было посмотреть на Пашу! Сначала Мравинский окаменел, потом пошел всеми цветами побежалости. Наплевав на кофе, он немедленно сослался на какую-то надобность и рассосался без следа, оставив обоих фантазеров корчиться за столиком. Так стремительно убегают только от доберманов
Вот, что значит пугливый капельмейстер! Солидное предприятие по созданию перспективного классного борделя заглохло в самом истоке, так и оставшись в пределах харчевни. И все от патологического дефицита чувства элементарного юмора.
КОННИК САША БЕНДОВ
Помните, ребята, в свое время в училище была гужевая лошадь. Возили на ней в столовку со складов овощи всякие, макароны, горох и прочие припасы. Никакого потрясения и отравления природы. Не то, что сейчас – за несчастной капустой на квашпункт гоняют на грузовике, бензин жгут. Ладно, Бог с ним.
Гужевая лошадь имела характер до крайнего предела уравновешенный. Я бы сказал, скорее задумчивый. Впереди телеги она перемещалась степенным шагом. Бегом – ни-ни. Никогда никто не видел. Очевидно, лошадь была родом из Прибалтики, да еще сказывалась специфика ее продуктового довольствия. Кормили бедолагу на литовский манер – буряками. Самой что ни есть красной свеклой. И потому наваливала она, родимая, такие кучи навозца, что ни в сказке сказать, ни пером описать. О конских яблоках забудьте, это гусарство какое-то! Сплошной ляп, как здоровенное многоточие на асфальте. Причем чудовищного ядовито-фиолетового колера. И до того едкого, что суточному наряду отчистить за один прием мостовую от этого не было никакой возможности. Поэтому командование гораздо качественнее «чистило» самих дневальных, чем они обгаженную территорию.
Тем не менее, жизнерадостные курсанты делали букмекерские ставки, на чьем асфальте появятся штрафные метки в очередной раз. Неунывающий народ наши воспитанники, ей же ей!
Водителем этого ценного экземпляра был дед Томилин, в меру зачуханный старичок небольшого роста, при этом с густющей бородой, закопченной табаком. Однажды наш курсантский мир содрогнулся от сногсшибательной новости. Оказывается, дед Томилин – красный конник с гражданской войны! Мало того, у него и именные, наградные шашка и наган. Не секрет, что дед Томилин время от времени закладывал революционные сто граммов за ворот своей рубашки. Тогда за ним отправляли посыльного – ну, кто, скажите на милость, на его кобылу напялит все эти ремни? Так должен вам сказать: курсанты толпились в очередь посыльными к деду, чтобы лицезреть вывешенные на стенном коврике легендарные символы. Кстати, символы содержались в исключи-тельном порядке.
Наш однокашник Саша Бендов был сыном моряка – отец его, каперанг Бендов, командовал в Кениге подводными лодками. Сашка же по своему характеру носил личный псевдоним «Задрыга». Особенно любил он рассказывать о проделках домашней мартышки Яшки, которую отец привез из какого-то похода. При этом Задрыга так кривлялся и жестикулировал, что у всех утвердилось мнение, что именно его привез каперанг Бендов из экзотических синепупых стран. Ну, да не об этом речь.
Как сын маремана Задрыга был романтиком. Поэтому когда на всех лавиной рухнула новость о героическом революционном коннике, Сашка немедленно возбудился. Его фантазия рисовала, как летел на скакуне дед Томилин и пластовал своим клинком до самого седла всяческую контру.
Доведя себя до совершенного экстаза, наш романтик поклялся всем едва ли не штык-ноже, что проскачет лично на легендарном коне. С чего он взял, что наша гужевая коняга была под дедом Томилиным в гражданку – никому и в голову не приходило, ни самому Задрыге, ни всем нам, умникам! Вот ведь какой паморок порой находит.
Фортуна долго изгилялась над Бендовым, поворачиваясь к нему чаще всего здоровенной кормой. Но тот терпеливо ждал момента. И наконец – свершилось!
Сашка заловил конягу на спортгородке возле роты, куда та забрела от самого стадиона в поисках чего-нибудь съедобного, кроме свеклы. Дело было во время тренажей по физо для самых отпетых «тюфяков», поэтому можно смело сказать, что все происходило на глазах широких народных масс.
Накинув на морду изумленной лошади заранее принесенную веревку неизвестного происхождения, Сашка взгромоздил свою тощую задницу на вогнутый гужевой хребет. Вы когда-нибудь видели, как сидят верхом на бензиновой бочке? Так это и есть Сашка на кобыле: ноги торчком и в стороны. Только за эту одну живописную картину все бывшие на городке курсанты простили Задрыге позорный финиш на кроссе, куда он, пуская слюни, приполз с расхристанной ширинкой.
Бендов посидел немного на этой бочке, картинно подбоченясь, а потом дал «скакуну» шпоры одетыми в юфть пятками. Лошадь искренне изу-милась и попыталась согнать Сашку хвостом, приняв его за крупного комара. Но Бендов не улетел, а изо всех сил пытался активизировать скакуна хоть на какой-то аллюр. Животное невразумительно мигало да хлопало хвостом. Тогда Задрыга разъярился и хлестанул ее своей веревочной вожжой. Кобыла перепугалась. Она двинулась трусцой от инфаркта по волейбольной площадке спортгородка.
Однако, триумф был краток, ибо боевой конь с размаху влетел в волейбольную сетку. Бендова словно ветром сдернуло с конского загривка. Кроме того, животное всей сивкой-буркой упало набок, придавив конника. При этом все четыре ноги ее судорожно вытянулись, точь в точь, как у дохлого одра наполеоновского кирасира где-то в заснеженных русских полях.
Подоспевшие товарищи по оружию извлекли отчаянно матюкающегося Задрыгу из-под упавшей кобылы. Та неожиданно бодро вскочила и на всякий случай отодвинулась от места приземления.
Бендов хотел было продолжить укрощение строптивой, но товарищи всем скопом отговорили его. Ведь следующий ход кобылы был бы очевидно критическим – она непременно соорудит фиолетовый курган прямо на волейбольной площадке. И провидцы намекнули, что маячивший невдалеке преподаватель – капитан Елиневский – мужик серьезный. И что он Задрыгу заставит это дерьмо откачать со священного для спортсменов места собственной пилоткой. Сашка задумался. Тут ему объявили, что имя Александра Бендова и так уже вписано золотыми буквами в какую-то энциклопедию. Возможно, Гиннеса. Это убедило романтика. Пощупав ушибленную ногу, Сашка решил остановиться на достигнутом.
Зарегистрирован: Oct 15, 2007 Сообщения: 359 Откуда: Вильнюс
Добавлено: Вс Июн 18, 2023 11:04 am Заголовок сообщения:
БОКСИРУЮТ ВСЕ!
Ну конечно, ребята, что там говорить: конный спорт в нашем любимом училище на недосягаемой высоте. Мы и лично галопируем на кроссах разной протяженности, и на таких вот гужевых иноходцах дерби устраиваем. Но не забывайте, что из стен училища и другие спортивные гиганты выходили, не только Задрыга Бендов. Разве кто-то не знает чемпиона Олимпиады в Мехико Дана Позняка? А ведь наш, родной!
Может, потому и соревнования по боксу у нас пользуются популярностью, будто коррида у испанцев. Ради боев среди канатов даже в увольнение не ходят. Ей Богу! Хотите верьте, хотите нет.
Представляете себе наш верхний спортзал? Именно здесь устанавливают ринг. Вокруг все жизненное пространство не просто заполнено. Куда там! Запрессовано. Дежурная служба, наученная горьким опытом, гоняет с труб отопительных регистров все забравшихся повыше. Уже не раз супостаты обрывали все эти трубы в экстазе.
По залу идет ровный гул, совсем как волна в океане. Все жаждут зрелищ. В передних рядах немало представительниц слабого пола, ничто человеческое им не чуждо. А что, римские цирки на гладиаторские бои тоже дамы ходили, тоже пальчик книзу тянули.
За столиком у гонга устраивается жюри. Появляется рефери. Настоящий! Это Вася Буланов. Он боксер и имеет судейскую категорию. Так что без обмана. А по совместительству он занимает еще и ответственный пост начальника нашего клуба. У него все, как у людей: белые брюки и белая сорочка с непременной бабочкой. И сам Вася тоже белобрысый, в тон, что называется. Он беседует с жюри и улыбается своими румяными щечками.
И вот, братцы, начинается. На ринг вызываются претенденты самые что ни есть наилегчайшие, стало быть «мухачи». Толпа всхохотнула и весело зашумела. Маленький спектакль перед большой корридой. В «синем» углу величественно пыжится представитель «дикой сотни» майора Ах-медова, то бишь девятой роты. Это Саша Кашарин, носящий псевдоним «Дед Каширин» за свою исключительно стариковскую ворчливость. В «красном» углу толкался «мухач» из другой роты. Главная-то хохма состояла в том, что других шибздиков такой категории просто больше не было. В любом случае они оба уже призеры. Достаточно просто выйти на ринг, после сигнала гонга упасть на пол – и ты уже призер! И серебряный, не хрен вам собачий! Дешевая бронза здесь вообще отсут-ствовала за неимением третьего камикадзе.
«Дед Каширин» выбежал на поле боя бодрой трусцой, приветственно воздев к небу пухлые, изрядно потертые боксерские «варежки». Массы реагировали на «Деда» жизнерадостно. Конкурент его выглядел погрустнее. Понятное дело: его в «категорию» вгоняли – наверняка выпаривали лишний фунт беготней в трех шинелях, надетых одна на другую.
Гонг – и начались подпрыгивания. Видели когда-нибудь петушиные бои? Во, ребята! Точная копия. «Дед» задиристо наскакивал на конкурента, тот задиристо отскакивал. В этих подскоках они, естественно, пару раз задели друг друга по ушам. После чего Вася торжественно поднял кверху конечность Саши Кашарина. Унылый противник обзавелся серебром.
Но военный народ не вегетарианец, народ жаждал мяса. Более тяжелого мяса. Тогда ведь весь кайф пойдет: мокрые шлепки, будут лететь «брызги шампанского», пойдут всякие рассечки и прочее, прочее. Толпа зарычит, завоет, заулюлюкает. Начмед – полковник Гайворонский - деловит, со вкусом станет марлей размазывать кровь, сопли, слюни, затыкать ватными затычками разбитые носы. А рефери с жюри будут решать, отпустить увечного или продолжить добивание.
Восторженный рев, например, вызывала схватка, где бились такие гладиаторы, как сын славного народа Кавказа Бедросов. Представьте се-бе типа, роста среднего, сутулого до круглоты спины и сплошь покрытого диким волосом. Боксерского, ясно, в нем не было ни шиша. Однако, длинная его физиономия была в ожидании схватки совершенно зверской. Излишек меха на груди и на спине уравновешивался ранней лысиной, которую Арут старательно прикрывал, зачесывая пласт волос с виска на противоположную сторону. Естественно, в бою эта прядь отпадала в сторону на мощное покатое плечо. И тогда на квадратной арене, между канатами, начинал метаться сутулый лохматый орангутанг с блестящей от пота лысиной, сбоку которой болтался здоровенный клок волос. Защищаться Арут не умел, а потому все удары и тычки приходились на его удлиненную физиономию с порядочной частотой. Однако, Бедросов только встряхивал головой. По лицу пробегала еще более жестокая гримаса, и он снова бросался вперед. Он ждал долгожданной ошибки или испуга противника, а потом следовал ломовой, а потому решающий удар. Плохо помню, чтобы Арут Бедросов проигрывал схватку.
А вокруг рев болельщиков, белые азартные лица, запах пота, вид крови – это неповторимо! И порой, друзья, мерещилось невольно, что ты или на корриде в Мадриде, или еще хлеще – в Древнем Риме на схватке гладиаторов. Так вот!
КОПЬЕ «КЕРНОГИ»
Уж если наше училище именуют конно-спортивны клубом с легким радиотехническим уклоном, само собой разумеется, при поступлении спортивная потенция абитуриентов анализируется на уровне инквизиционной дотошности.
Так вот, курсант Керного и заявил на собеседовании, что он истый легкоатлет, добегался и добросался копьями в спортивной секции до второго разряда. Даже шуршал какой-то бумагой на этот счет. Наш спортивный майор Олег Хлебников многозначительно вздернул брови. Сам он был мастером спорта по весьма экзотическому виду легкой атлетики – спортивной ходьбе. Уж он-то знал, что разряды в этом виде спорта – вещь серьезная. Разряд по метанию копья – это да! И потому Керного извинили абсолютную неспособность приводить простые дроби к общему знаменателю и приняли, значит, в училище.
Угодил Керного во взвод Анатолия Красоцкого. Естественно, Красоцкого ротный и кинул под паровоз, когда началась подготовка к осенней спартакиаде. Имеешь разрядника – давай результат, готовь команду. Дело это ох, неблагодарное, скажу я вам. Ну, да ладно.
По училищному порядку в заявке подавали «каждой твари по паре» – то-есть по две головы на вид. Пара, так пара. Поэтому на всякий случай к заведомому зачетнику Керного приписали еще и дублера, так сказать. В дублеры угодил командир отделения Слюсарь – парень с Украины, ростом за сто восемьдесят и весу, скажу вам, немалого.
Ясное дело, пошла возня с тренировками. От нарядов освободи, в буфет для поднятия тонуса отпусти. Мимоходом различные иные капризы ве-ликих ротных спортсменов. А Керного у Красоцкого всегда оторопь вызывал. Сколько ни пробовал командир поймать взгляд спортсмена радиотехнических войск, так и не поймал. Глядят у него глаза в никуда, мимо всего, в космос, так сказать. Ей Богу, мелькала мысль такая, что олимпиец этот засобачит ни с того, ни с сего свою пику кому-нибудь в пупок.
И вот сентябрь уж наступил. Вы же знаете: испокон века в сентябре проходят училищные соревнования по олимпийским видам легкой атлетики. Хотя у многих было особое мнение: на кой черт эти виды воякам нужны, если боевого в них – только копье этого Керноги?
Наступил заветный день. Красоцкий спокоен – уж по копью точно, хоть зачетный третий разряд будет. Верняк, как говорят, очки будут наши. Второй разряд – это вам не пустяк.
И вот он здесь, он собран весь. Керного ждет заветного сигнала. Ротный буквально зомбирует, вдалбливает – вывихнись, но третий разряд выдай, не меньше. Только тогда будет зачет, очки, хорошее место. Керного согласно кивает, он понимает, он совсем не против.
Наконец отмерено от песчаного валика до места разбега нужное количество ступней сорок третьего размера. Копье в руке. Ну, римлянин! Центурион Лонгин, да и только! Стремительный разбег…
Твою мать!.. Не считать! Заступ. Копье с досады с жалобным дребезгом швыряется на землю. Все заинтересованные резко выдохнули и стали унимать сердцебиение.
Вторая попытка. И вновь солидные говноступы сорок третьего калибра подводят – песок на линии смят. Ротный мелко трясется и орет: Семь раз отмерь! Слышишь – семь раз и один раз кинь!
Слюсарь молча показывает римлянину кулак размером с армейский чайник. Вновь разбег…
И надо же такому случиться! На целую ступню не достал Керного до линии броска. Поневоле пришлось копье отпустить. И вот оно летит, летит, летит…Его провожают жадными взглядами все жаждущие.
И пролетает эта пика целых…двенадцать метров. Плюхнулась вяло на земной шар. Какой тут, к черту, зачет?
Ротный командир в позе персонажа из гоголевского «Ревизора». Судейская коллегия обалдела на месте, а Керного сосредоточенно изучает запястье – вроде как оно виновно в столь хреновом результате.
И только здоровенный Слюсарь звучно высказал свое мнение. Я его цитировать не буду по причине абсолютной непечатности. А потом взял этот ефрейтор копье так, будто собирался пырнуть незадачливого копьеметателя.
«Ты только так его метни, чтобы воткнулось», – бормотал ротный.
«Воткну»,– пообещал Слюсарь и отошел шагов этак на шесть от роковой черты. Потом преодолел это пространство неспешной трусцой и за-швырнул копье на сорок с лишним метров. Сплюнул и доложил ротному, что зачет роте дал. Красоцкий перевел дух. Хоть ротный не будет жужжать, что не подготовил людей. Такие вот переплеты случаются в олимпийских играх. Вернее, не в играх, а в олимпийских видах.
Потом жизнь все расставила по своим местам. Слюсарь копье невзлюбил сразу и навечно. Зато граната у него летала под девяносто метров. Кстати, Керного от него не отставал. Для них линию броска персонально сдвигали метров на тридцать, дабы не прибили кого-нибудь за забором стадиона.
Однако, за свои выдающиеся заступы за Керного прочно утвердилось ласкательное прозвище «Керног’а».
Вы не можете начинать темы Вы не можете отвечать на сообщения Вы не можете редактировать свои сообщения Вы не можете удалять свои сообщения Вы не можете голосовать в опросах
FAQ
Поиск
Группы
Профиль
Вход
