Страница Александра Лисовенко.

[Виктор]

СТРАНИЦА АЛЕКСАНДРА ЛИСОВЕНКО



В нашем Клубе пополнение- новый автор Александр Борисович Лисовенко, выпускник 9 роты 1970 года.
Живёт сегодня в г. Рязани.
Публикация предоставлена автором для Клуба творческих людей нашего сайта
Принимаем нового автора!.


Дорогие мои однополчане!

Идея этого сборника новелл о нашем училище родилась в умах выпускников любимой седьмой роты в 2001 году на встрече в Санкт-Петербурге. Офицерское собрание роты поручило мне тогда дополнить официальное издание об училище. Я сделал это, как сумел.
Если кто-то решил, что не стоило тратить для этого бумагу и время – это его право. Если кто-то считает, что я превысил порог приличия,– что ж, всегда найдется тот, кто в самом праведном слове найдет порок. Это дань нашего бытия. Бог ему судья.
А тем, кому от этих строк станет теплей на душе, веселей; на кого пахнет ветром воспоминаний, а они ведь все выравнивают, воспоминания эти, – помяните меня добрым словом.
Всегда ваш. Александр Лисовенко.

Баллады замка Сапегов

Полигон затерялся в сосняках неподалеку от маленькой и безвестной речушки с ничего не значащим для чужака названием Вержовка. Уже установилась та поздняя прибалтийская осень, когда не-привычного к этим краям человека одолевает тревожная хандра. Хандра эта порождается низким свинцовым небом, неизбывной туманной дымкой в голубоватой хвое меднокожих сосен, да густым дождем, настолько мелким, что и на лужах-то следа от него не видно. Погода, надо сказать, достаточно пакостная с точки зрения человека военного, но почему-то именно она совпадала по времени с курсантской практикой на учебном центре, как официально именовался Полигон.
Вот и ныне, в который уже раз, совершился очередной оборот времени, и началась обычная катавасия – ротная колонна отмолотила ногами свой десяток верст мимо нахохленных хуторков, и, пройдя суетность расквартирования, к вечеру, наконец, расположилась и утряслась. В одном из классов, отведенных под жилье офицерской братии, царила атмосфера, довольно точно описанная одним из наших славных классиков: Толя пел, Борис молчал, Николай ногой качал; дело было вече-ром, делать было нечего. Сиротское ощущение еще более усиливалось разномастностью одеял на солдатских койках, и, прямо скажем, весьма спартанской температурой казарменного окружения.
Это побуждало вольнопоселенцев из числа господ офицеров начать поиски чего-то такого для скрашивания неожиданно рухнувшего на голову досуга. Одни инстинктивно схватились за саквояжи на предмет: а не съесть ли на всякий случай банку кильки в томате? Другие копошились в поисках трафаретов с преферансными «пулями», впрок заготовленными дома. Короче, царили классические разброд и шатания в благородном обществе, характерные для первого вечера вне привычной цивилизации. Постепенно походная жизнь находила свою колею, и часто вспоминались легенды нашего училища и те истории, которые случались с каждым или с товарищами по оружию.
Чтобы эти страницы не исчезли из жизни, расскажу, что вспомню. Итак – начинаю.


ЗАРЯ РОЖДЕНИЯ

Тот, кто хочет познать историю – читает книги и ходит по музеям. У нас, в славном радиотехническом училище, тоже есть музей. Там каждому становится ясно, что Вильнюсское радиотехническое училище Войск ПВО страны образовалось 23 февраля 1953 года. Но не всем ведомо, что корни этой родословной уходят гораздо глубже пола нашего музея.
Об этих корнях мне однажды рассказал в минуту откровения известный вам Василий Васильевич Яцкевич. Да, да, - тот самый, что командовал нашей четвертой ротой, а ныне состоит при военной кафедре местного университета. Так вот, его подтянутость, лощеная строевая выправка от сапог-«штульбов», до фуражки – совсем иного, не радиотехнического происхождения. Он-то, Яцке-вич, мне и рассказал, как все происходило в том далеком пятьдесят третьем, поскольку он был участником и, понятное дело, очевидцем событий.
До одна тысяча полста третьего года (тысяча девятьсот пятьдесят третьего года ) наше училище было пехотным, приняв в свое время эстафету от Виленского, Его Императорского Величества пехотного училища. Порядок везде – идеальный, чистота, ясное дело – буквально стерильная, хотя в ту пору каменными были только здания сапежинского имения, в котором посчастливилось обосноваться военным. Штаб, все службы, караулка и часть учебных корпусов размещалась в деревянных, одноэтажных строениях. Да что мне вам рассказывать, большинство из вас, кто из «стариков», это все представляете.
Понятное дело, и форма у офицеров и курсантов была тоже пехотная, а, значит, главным элементом в ней был красный отблеск. Околыш у фуражки, петлицы, просветы погон, канты на брюках... Короче, не просто военные, а вспышка вы-стрела, образно говоря, - пальба плутонгами, как это и подобает царице полей – пехоте. Василий же Васильевич в ту пору был просто курсантом Васей Яцкевичем.
Тут, где-то к концу пятьдесят второго года начинают здесь и там шастать слухи, словно мухи: дескать, жить вам, пехоте, осталось ровным счетом – ничего. Ну, ни дать, ни взять, точнехонько как у нас сейчас. Переформируют, мол, вас в радиотехническое с подчинением войскам ПВО страны, которые заявились вдруг, как новый вид Вооруженных Сил.
Закваска запущена, бродило забулькало, пошла воньца разновсяких мнений. Началось, можно сказать! В казармах и курилках, в дежурках и столовых кучковались неравнодушные, судачили и рядили до хрипоты, до синяков на могучих гвардейских грудях, в которые колотили сами себя эдоровенными кулачищами будущие пехотные командиры. И вот, наконец, настал тот самый решающий момент – на плацу был зачитан приказ, встреченный чрезвычайно дисциплинированно – гробовым молчанием встреченный.
А уж потом, когда любимый личный состав развели в расположение рот, как бы сдетонировал запал. Курсанты ревели, как медведи! Стояло не-вообразимое орево по казармам: «Да мы наши красные околыши ни в жисть не поменяем на черные!»
Да шапками об пол! «Пусть эти технари, мать их, мать их, мать-перемать, передушатся своими черными кантами! Разве могут быть погоны с такими просветами? Нет, не могут! Долой все черное!»
Яцкевич говорит: скандал расходился не на шутку. Я что, не свой, не пехотный – тоже со все-ми орал, как недорезанный. Командиры окопались по канцеляриям и нервно окутывались клубами табачного дыма – от «Беломора» до «Казбека».
Конечно, тут не только задымить можно было, но и затлеть. Поднимись такая буза сегодня – и то с «верха» добра не жди, а представьте, начало пятьдесят третьего. Ежели чего всплывет, Отец Народов, который еще одновременно и Великий Тиран, может быстро подвести черту под всем списочным составом. Яцкевич говорит: командование проявило неслыханную гибкость. Ладно, кто не хочет в радиотехнические войска – и не надо. Да-дут возможность перевестись и доучиться в других пехотных училищах. Ну, а уж тот, кто ни туда, ни сюда – прощай армия, да здравствует граждан-ка!
Кому не понятно: бунтовали-то в основном старшекурсники, боялись, что останутся «на бобах». Особо бойких ребят и вправду быстро пере-вели, а те, у кого воля не сконцентрировалась до состояния вставленного в известное место шомпола, перешли с ворчанием на черные канты и черные околыши на фуражках.
Вот, ребята, какую занятную историю о родовых муках нашего радиотехнического училища поведал Василий Васильевич Яцкевич, хотите верьте, хотите – нет.
Так мы превратились в ВРТУ, из которого в конце концов мутировали в ВВКУРЭ.


А НУ-КА ШАШКИ ПОДВЫСЬ!

Что там говорить! Сейчас появилось бесчисленное множество брюзжащих критиканов, по большей части из молодых, которые беспрестанно язвят по поводу излишков, условностей и всяких прочих «накруток» в службе. А вот что бы эти «оппозиционеры» сказали году этак в полста пятом. Ей Богу, нытья об излишествах поубавилось бы. Конечно, я тогда, как вы понимаете, еще не изволил служить. Но возьму на себя смелость изложить вам рассказ одного из наших однополчан, человека известного и те времена знавшего из первых рук.
Помните Батьку Рындина? Того самого, что больше всех любил спорт? Точнее, любил, когда его рота занимала первые места по спорту. И ска-жу: ведь почему-то первая рота Рындина чаще других в соревнованиях оказывалась первой. В такие моменты Батька находился в состоянии запала и почти разбрасывал по казарме увольнительные, и они летали по казарме, как листовки в дни перелета Чкалова в Америку.
Так вот, может, вы не все знаете, что Батька был вообще-то не радиотехнического, а пехотного происхождения. В лейтенантстве своем изволил он состоять в помощниках начальника строевого от-дела, в нашем же училище. Уж он-то в строевых нюансах разбирался. Рындин-то и рассказывал, что означало заступить дежурным по училищу. В те времена полная строевая форма включала обязательные шпоры и – шашку! Вот, рассказывает Батька, поутру, как и сейчас, с контрольно-пропускного пункта дают сигнал: идет, мол, начальник училища. Дежурный, понятное дело, несется к контрольно-пропускному пункту аллюром, зависящим от комплекции. Шашку при этом прижимает к бедру и старается шпорами не заплетать. Естественно, в видимости генерала следует зычное «Смирно». Далее, шашку – вон и «на- краул», рубит подошвами в асфальт и затем – доклад начальнику сквозь клинок, потом – шаг в сторону с полуоборотом – шашку к ноге. После генеральского «Вольно» устрашающее оружие надлежало легко и изящно кинуть в ножны... Ну? И как? Чего уж проще, правда?
Увы! Переход на радиотехнические хлеба пошел отнюдь не на пользу строевой выучке. И все прибамбасы, составлявшие офицерский шик, стали для технарей казнью египетской. Чего только, говорит Батька, я не насмотрелся в ту пору?! Наряди пень в ясный день, еще не то будет! Сколько раз на полном скаку пикировали бравые вояки, когда шашка в ножнах захлестывалась между ног. Шпоры умудрялись намертво склещить оба сапога в плохо пригнанных ремешках. Ого! А уж с сабельными приемами вообще чуть ли не кровопролитие. Как сделают «подвысь», так не понять – то ли генерала пополам разрубить хотят, то ли самому себе харакири сделать. Ей Богу! И под финал еще шашку кинут мимо ножен. Ладно еще в землю воткнут, а то иных и в санчасти штопать приходилось. Так что Батька утверждает: богатыри – не вы.
Однако! Кое о каких личных строевых злоключениях Батька все же умолчал. А наша бухгалтерша из финчасти, Анастасия Ивановна Корнилова, о них поведала.
Будучи помощником в строевом отделе, Рындин щеголял в рыцарских шпорах любовно, даже когда их уже и отменили. Но жизнь полна коварства. Когда приходилось стремглав нестись в штабной сортир и замирать в ритуальной орлиной позе над чашей, то понимаете, ребята, бдительность Батьки резко падала, как, впрочем, и нас всех.
Вскоре бравый строевик вновь восседал на боевом стуле, а еще через пару минут обитатели строевого отдела, взволнованные неожиданным зловонием, начинали искать источник. Виновник переполоха обнаруживался достаточно быстро – это были шпоры Рындина, на которых он приносил в кабинет лучшую часть былой роскоши из сортира.
Такая вот, друзья мои, бывает и на старуху проруха...


ЯЗЫЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

Без традиций нельзя никак, друзья. А уж тем более в армии. Без традиции человека военного просто быть не может. Даже если традиции эти связаны с прямым, что ни есть язычеством. Конечно, и в военных училищах, разбросанных по городам и весям нашего обширного Отечества, у курсантов, особенно у выпускников, сформировались и исто-во соблюдаются собственные традиции. А корни у них, у традиций, уходят, как я полагаю, очень далеко и глубоко, Наверное, туда, к временам языческих капищ.
Вот взять, скажем, военно-морские училища в Санкт- Петербурге. Да они только потому еще и не развалились, потому что гардемарины от старо-давних до нынешних времен свято чтят обычаи. Говорят, в ночь перед выпуском, всеми правдами и неправдами у коня Медного Всадника надраивают его натуральные здоровенные яйца, над которыми так любовно трудился незабвенный скульптор Фальконе. И какие бы заслоны из патрулей разных мастей не выставляли на Сенатской площади – все равно лихой императорский скакун гордо сиял в нужный день золотыми мудями, заставляя слабо-нервных заполошно шарахаться в зыбком свете прозрачных питерских ночей.
А наше Вильнюсское Вэкурэ ничуть не хуже питерцев. Ну, уж, нет! И у нас есть выпускная традиция, оставшаяся в наследство, как все полагают, еще со времен Его Императорского Величества Виленского пехотного училища, хотя и с некоторым налетом современности.
Как вы все знаете, училище наше привольно раскинулось в бывшей усадьбе польского гетмана Сапеги. Водился в семнадцатом веке такой мощный магнат в великой Польше. Сапега когда-то одолел турок, случалось и такое, и Сапега воз-гордился, как же без этого. Потому въезд в свою усадьбу он себе устроил непременно через триумфальные арки, прямо как у римлян. На этой-то арке и молчат по сию пору два античных бюста.
Один принадлежит как будто бы Аполлону. Уж очень командирская у него посадка головы. А второй бюст условно именуется Венерой. Носа он не имел, но выделялся исключительно крепкими титьками. Ну, у кого еще, скажите на милость, могли быть такие титьки, как не у богини соответствующего предназначения? Физиономии, правда, у обоих созданий очень уж подержанные, хотя, скажу я вам, посмотрели бы вы на себя сами в возрасте лет этак двухсот!
Ну, так вот! В ночь перед выпуском Аполлон этот и его соратница по языческому табору ритуально обряжались доблестными выпускниками. На мужика вздевали отлично подогнанный противогаз, а на Венеру – соответствующего размера бюстгальтер, цвета, что позаметнее. Представьте себе умельца, который в сумерках должен взобраться на высоту третьего этажа и там одинаково мастерски напялить противогаз и бюстгальтер. Скажем, противогаз еще – куда ни шло, дело привычное. Во всяком случае, начхим ни разу претензий не предъявлял. Но бюстгальтер! Его как-то ловчее снимать, чем надевать! Некоторые неустойчивые модернисты, ссылаясь на бюстгальтерный ре-флекс, пытались протащить гнилую идейку – а не надевать ли на мадам общевойсковой защитный комплект, известный под аббревиатурой ОЗК? Идею отвергли в зародыше, и совсем не потому, что у нашей Венеры ни ног, ни задницы. Просто это кощунство – посягать на традицию.
Естественно, обстановка складывалась, как бы это точнее выразиться, очень своеобразная. Представьте, прибывает с поздравлениями к вы-пускникам дежурный бонза из местного Совмина и, опять же, из Цека... А тут – язычество в бюстгальтере! Конечно, любезнейшему Константину Григорьевичу Логвиновскому, генералу нашему, всю, извините, прическу выели начисто, под тонзуру: что, мол, за ересь такая?! Ну, «Царь» наш – человек мудрейший, с одной стороны, с бонзократией ссориться никак нельзя, с другой Обычай ведь, дело тонкое...
И потому, ставит он задачу начальнику строевого отдела подполковнику Лысенко. Владимир Сергеевич - понятливый, человек бывалый, и с дипломатическими прибамбасами знаком. Читать он умел не только между строк, но и между интонаций в гвардейском грассировании своего генерала. Он четко ответил – «Есть!» и создал приказ о назначении специального маршрута патрулирования – от санитарной части до первого контрольно-пропускного пункта. Само собой, в приказе этом, ни слова не писалось, что, мол, предотвратить бюстгальтер... и все тому подобное. Ни в коем разе!... В добавок к приказу он на инструктажах стращал устно: ежели означенный противогаз мелькнет пред ясные очи посланцев из Орды – я ужо вас!..,
И при этом начальником патруля назначают, во-первых, не каких-то там слюнявых лейтенантов, а испытанных бойцов, которые не конским ретивым копытом землю роют, а используют серое вещество. Во-вторых, доверили это дело не приезжим «варягам», а коренным аборигенам, выпуск-никам родного училища, и далеко не предыдущего года. Таким, например, как Вальдемар Медянников или Саша Глуходедов, либо Миша Король. Чтобы хорошо знали, с какой стороны на триумфальную арку залезать.
И с этих пор все пошло как по маслу. Как уж там работали патрули – дело хитрое. Однако, перед простым смертным языческие бюсты пред-ставали празднично убранными, а к моменту появления «дядек» от власти они по-язычески обнажались. Вот так оказались и волки сыты, и овцы целы. И партия без претензий, и традиция под неусыпной охраной.[/b]

[Волосков]

Замечательные, душевные воспоминания изложенные хорошим литературным языком с элементами изящного юмора.

[Яков_Криницкий]

Считаю необходимым принять в Клуб творческих людей нового члена - выпускника 1970 года, прекрасного рассказчика, можно назвать и писателя, Александра Борисовича Лисовенко.

[Виктор]

О ЦЕЛЕСООБРАЗНОСТИ ВОИНСКИХ ТРАДИЦИЙ

Да, традиции надо чтить. Слава Богу, в нашей офицерской среде традиции живут и здравствуют. От этих традиций наш брат отступает с великим нежеланием, удерживая, как позиции в бою. Вот взять, например, обмывание звезд очередного звания. Его предписано проводить в чисто мужской, суровой офицерской компании. Объясняют это по-разному – от Баха до Фейербаха, как говорят. А настоящие офицер вообще не утруждают себя объяснениями.
Зачем? Так принято – и баста!
Все же, сдается мне, что, когда в такой процесс вторгаются, простите, бабы, то непременно случается что-то не так. Ведь вкушание водочки со звезд – это ритуал священный, со слезами на глазах, с мурашками по спине. А с бабами – все образуется в какую-то хохму, под неуместный го-гот...Тьфу, прости Господи! Да еще, того гляди, всплывет совершенно неожиданно какая-то деликатная подробность. Тому у меня есть хороший пример. Было это в ту мрачноватую эпоху, когда в очередные враги народа угодил товарищ Бахус. И не то, чтобы сухой закон душил, а все же недреманное око политрабочих жрецов загоняло господ офицеров пить зелье под одеяло.
Как раз в этот момент для Альфонса Баёраса – вы все, конечно, знаете почтенного тактика – наступил момент наивысшего счастья – он стал полковником. Исходя из означенных обстоятельств, пришлось пойти на нарушение традиции – собрались у Альфонса вроде бы не на «обмывание», а просто с визитом, с семьями, конечно, ко дню рождения нового полковника. Ну, и ладно...
Как водится, пошли тосты, зазвенели бокалы и радостные речи. А собралось доблестное офи-церство, как это ни прискорбно, в пошлом «стат-ском», что было закономерным продолжением трещины в традиции.
Ясное дело,– чем дальше в лес, тем больше дров. Среди застолья, когда уже хорошо было выкушано зелья и подхвачено зубами звезд со дна стакана, вдруг зазвучало общее пожелание, под-держанное гулким хором: а где тут папаха? Альфонс порозовел и непривычными движениями водрузил на голову смушкового «барана», немедленно превратившись не то в чеченского, не то в черкесского аксакала, потому что именно так смотрелась папаха при цивильном пиджаке. Все кумпан-ство восторженно взревело и, конечно, тут же дружно подбросило к небу телескопы рюмок.
В этот трогательный момент, утерев слезы умиления, рослая и дородная супруга бывшего командира Елизовского радиотехнического полка полковника Пичугина вопрошает соратницу виновника торжества, пани Байорене, а во сколько же обошлась семейному бюджету эта самая благородная серебристая папаха? Половина стола от непонятного вопроса частично протрезвела. Тишайшая же пани Байорене свела лобик в тульскую гармошку: простите, мол, о чем речь? Наверное, я не все хорошо понимаю по-русски... Сам любезный Леонид Алексеевич Пичугин вдруг багровеет до опас-ной крайности и делает какие-то оккультные пассы руками. Пассы эти тоже никто понять не может.
Однако, полковничиха Пичугина все хорошо поняла мгновенно и тут же превратилась в классическую жену командира радиотехнического полка. Из ее строевых междометий всем присутствующим стало очевидно, что уважаемый Леонид Алексее-вич, сам, став полковником, совершенно безвозмездно истребовал и поместил в заначку виртуальную стоимость папахи.
Ясное дело, после эмоциональных высказываний Пичугиной произошло мимолетное замешательство, сменившееся гомерическим хохотом все-го общества. Тем не менее, хохот хохотом, но каждый про себя отметил, что мог и сам оказаться на месте потерпевшего от нарушения традиции полковника Пичугина.


СИСТЕМА, КАК ЯВЛЕНИЕ
ЖИЗНИ УЧИЛИЩА.

Любезные мои сотоварищи! Пришло мне на память воспоминание о таком явлении нашей жизни, которое тоже стало своего рода традицией. Явление это получило название «Системы». Ага! Вы уже таинственно заулыбались, глаза этак загадочно за-туманились. Стало быть, в каком-то качестве, так или иначе, вы касались «Системы», которая достаточно распространена среди наших дражайших воспитанников.
«Система» - испытанный прием курсантов всех времен и уровней для успешного и наименее болезненного преодоления таких противотанковых препятствий, как экзамены, скажем, по физике, ма-тематике и некоторым другим неуютным наукам во время сессии.
Что шпаргалка! Это издержка индивидуали-стической эпохи, персонального выживания, так сказать. Синдром пошлого принципа «Каждый умирает в одиночку». А «Система» – творчество народное, артельное. Суть ее – в изыскании спосо-ба доступа к экзаменационным билетам и в хитро-умном краплении, либо заведомо известном рас-кладе этих самых билетов. Чтобы, значит, в нуж-ный момент нужный билет оказался в руке нужно-го потребителя.
Этот способ кажется простым на первый взгляд неискушенного дилетанта. А от непосредственных исполнителей он требовал различных тактических изощрений, работы на уровне лучших разведок мира и одновременно высшего мастерства «медвежатников»».
Конечно, соратники мои, вы понимаете, что «Система» – это не повальное жульничество. Ну, уж, нет! Совсем нет! Многие наши ребятки, обладая неоспоримыми достоинствами, принципиально отказывались от подобного способа сдачи экзаменов. Такие аристократы не узнавали номеров и расположения билетов, однако, из солидарности воздерживались брать предназначенные кому-то билеты и извещали о точных координатах своих, уже отработанных, конвертов. Короче, они благо-родно дрались сами, по-рыцарски, но «систему» не ломали, понимая, что жить хочется всем. Естественно, что «Системы» постоянно являлись источником невероятных случаев, и притчей по этому поводу живет немало.
Один из конфузов с «Системой» произошел в знаменитой второй роте Владимира Александровича Попова. Знаменитой его рота была, кроме всех прочих показателей, еще и блестящей дисциплиной. Здесь долгими годами не случалось того, что именуется грубыми нарушениями воинской дисциплины. По поводу этого блеска постоянно и бурно недоумевал начальник политотдела Николай Григорьевич Маздоров:
– В роте ни одного грубого нарушения, и при этом восемьдесят суток арестов!...
Попов на это скромно возражал:
– Лучше восемьдесят суток арестов без само-волки и пьянки, чем ни одного ареста и одна сло-манная челюсть... Вот как раз в этом-то и заклю-чался особый аромат, букет, так сказать, самый смак блестящей дисциплины. Попробуйте сами, если получится. Глядишь, и поймете.
Так вот! Умельцы из второй роты, аки тати ночные проникли накануне экзамена в кабинет та-кого солидного мужика, как заведующий кафедрой физики Моторичев. Он в свое время был начальником учебного отдела в ВРТУ. Кабинет, ясное дело, не опечатывался. Физика, что там секретно-го? Что там охранять? Не материальная часть РЛС. Стол Ивана Александровича ловко открыли – именно здесь по разведориентировке притаились заветные билеты. Точно! Билеты были моментально скопированы – даже стенографических навыков не потребовалось. Попутно и конверты были подробно описаны: без марок, украшенные нехитрым рисунком типа: вот он, танк «Т-34»!
Дальше все работало с безотказностью уни-тазного бачка: билеты были распечатаны, как и по-лагалось, разрезаны и помещены в благоприобре-тенные конверты с лихим танком.
Кривая риска неуклонно задиралась вверх. И вот – день экзамена! Замкомвзвода представил взвод, построенный фронтом к дверям лаборатории по физике, где был спланирован экзамен.
Моторичев осмотрел поле боя – оно состояло из двух смежных классов, соединенных дверным проемом, собака породы такса, а не класс. Мэтр остался доволен и, не спеша, разложил на столе поверх алого кумача конверты с заветными билетами. Затем он вышел к народу.
Иван Александрович всегда был проникнут заботой и нежностью к сынкам. Он инструктировал взвод, упирая главное на успокоение нервных, отвечал на вопросы. Вопросов оказалось значительно больше обычного. Пока «Мотору» заговаривали зубы, один из ловкачей, племянник одной из наших уважаемых персон, условно назовем его – Веллер (и сильно не ошибемся), – через вторую дверь проник в эту длиннющую комнату.
Под легким «мандраже» смельчак, тем не менее, довольно ловко, на манер крупье в казино, сгреб со стола конверты и отправил их в один из своих карманов. Взамен же элегантно и четко раз-ложил свои, расположенные, ясное дело, в строго установленном порядке. Понимая, что инструктаж не бесконечен, комбинатор выскользнул в даль-нюю дверь, благо, что Моторичев стоял вообще спиной к классу.
Экзамен начался. Заходят пятеро голубей, берут билеты, четко докладывают – в голосах и облике обожание экзаменатора. Иван Александро-вич снисходителен, он понимает: это быстро прой-дет. Сразу, как только получат оценку. Ну, ладно! Всем все понятно, садятся, добры молодцы – го-товиться.
Добродушно настроенный Моторичев, еще не измученный архиересью на вольные физические темы, спокойно ожидал, пока под лобовой броней питомцев вызреют толковые мысли.
Выходит, наконец, первый. Очень уверенно докладывает по заявленным вопросам билета. Ну, Моторичев, понятно, блаженствует. Все складно и, главное, – правильно. Конечно, оценка не только положительная, но и высокая. Прекрасно!
Начинает отвечать другой, второй, значит. И тут Моторичев берет в руку, ну, совершенно машинально, по привычке, неразрезанный контрольный экземпляр экзаменационных билетов и находит нужный номер. Всматривается, снимает очки, вновь их надевает...
– Ничего не понимаю,– говорит.– Вы что-то совсем не о том. Дайте-ка ваш билет, юноша...
Сравнивает Иван Александрович билет с контрольным листом и видит, что вопросы билета ни в какие ворота не лезут. Ни один вопрос не сов-падает. Все заволновались: мол, в чем дело? Отвечающий почти негодует, что, дескать, от него хотят?
А Моторичев велел всем сидеть, не чирикать, во избежание, так сказать. Сам выходит и направляется в свой кабинет, Из этого самого кабинета и понесся гомерический хохот. Иван Александрович был человек, весьма умудренный жизненным и училищным опытом, он мигом определил, что супостаты оказались людьми, крайне невнимательными.
– Вы что, друзья, не видели, что бумага на билетах не новая? Это же прошлогодние билеты! Да и вояки вы – хреновые! На конвертах-то «Т-34», а у вас что? Это же «КВ»!..
Однако, и сам Иван Александрович дал хо-рошего «кикса», не блеснул он умопомрачитель-ной внимательностью. Ведь новорожденные биле-ты он лично, своей рукой, разложил в девственно-чистые конверты, не имеющие вообще никаких художеств. В те, что по рублю за сотню. И после этого он совершенно не обратил внимания на це-лый полк «КВ», услужливо разложенный перед ним на экзаменационном столе. Вот такие бывают пассажи, добрые мои друзья.


КАК ПЕТЯ СНИЦАРЕНКО «СДАЛ» «СИСТЕМУ»

Что тут лукавить?! Так или иначе, от качества сдачи экзаменов и мы, командирская братия, тоже в немалой степени зависели. Потому, курсант на экзамене изворачивается, как умеет, а отцы-командиры стараются изо всех сил тянуть их за уши и уж во всяком случае, не мешать творческому процессу. Само собой разумеется, что «система» должна быть продумана, выстрадана и управляться людьми далеко не безразличными.
Как-то раз, по установленному великим планом регламенту, первом взводе первой роты первого высшего набора состоялась обычная сессионная экзекуция – экзамен по одному из самых ужасных и сумасшедших предметов – по высшей математике.
Как корабль не выходит в море без спаса-тельных средств, так и юнкера-взводные умельцы мигом состряпали «систему». Не секрет, что «система» – явление, требующее чрезвычайной точности и, без сомнения, – учета.
Поэтому оперативная планирующая группа взвода продумала и подготовила точную и качественную «пульку» на четвертинке листочка в клетку, выдранную, по-видимому, из тетради по той же математике. Высшей. На «пульке» разведанные билеты были помечены и изображены в фас, в профиль и даже в три четверти для особо не-одаренных.
«Пуля» со всей билетной раскладкой была вручена самой светлой и правильной голове взвода – Пете Сницаренко. Разводящим Петю избрали не с «кондачка», а с интуитивного понимания психо-логии. Расчет шел издалека – поскольку Петя – отличник бепепе, то у него меньше всего проявляется «мандраж», и он трезвее других сможет вести учет, с испугу ничего не напортачит.
К артельному поручению Сницаренко отнесся с пониманием, хотя сам в «систему» не играл – она была нужна умнице Пете, как зайцу стоп-сигнал. Солидно подготовленный экзамен шел своим курсом, как знаменитый «Титаник» Все измышленное заработало, как хорошо смазанный механизм. Обстановка складывалась почти идиллическая...
В канцелярии первой роты неожиданно за-звонил телефон. Бравый ротный командир – Константин Петрович Селиванов, - поднял трубку, обозначив себя на проводе. Звонила милейшая Мирра Леонидовна Петрова – это она принимала экзамен. Добрейший человек, кроме того, еще и душой она воспринимала все тяготы курсантов. Своим мягким голосом Мирра попросила господина ротного командира подойти на экзамен.
Чертыхнувшись, встревоженный Костя, конечно, немедленно прибыл на место, где синьором Помидором рдел наш Петюня. Обстановка прояс-нилась в нескольких словах... Хоть Петя и вундеркинд, подошла все же и его очередь отчитаться по математике. Он смело вошел в аудиторию, бодро, по уставу, доложил, что он, де, Петя Сницаренко, прибыл и, само собой, готов.
После доклада товарищ Сницаренко быстренько вручил Мирре Леонидовне зачетку. Она открыла серые корочки и обмерла. На месте хитроватой физиономии Петра Сницаренко возлежала замусоленная «пулька» с подробными разведывательными сведениями по взводу. Великий теоретик, сунув заветный листочек во внутренний кар-ман, точнехонько угодил между картонными створками. Ну, а проверить, естественно, не счел достойным...
...Вот так Петя из первой роты «сдал» «систему». Но общинный гнев его миновал. Правда, поначалу взъярившийся «Боцман» – замкомвзвода Леня Демидов – пригрозил, было удавить Петьку собственными руками (а он мог!), но быстро остыл. Надо отдать должное Мирре Леонидовне. И без того не склонная к истерикам и демонстрациям, она настолько хорошо представляла возможности каждого из взводных добрых молодцев, что «система», собственно, ничего не изменила, каждый получил по труду. Поэтому Петрова результатов не отменяла, а лишь мягко попросила ротного поговорить с «мальчиками» и убедить их в ненадобности таких... э-э-э... уловок. И первый взвод первой же роты густо покраснел...

[Виктор]

РАСЦВЕТ ДЕМОКРАТИИ

Посмотрю я на судороги нынешней демократии – грустно становится. Было дело: мы в Вооруженных Силах занялись расширением какой-то непонятной демократии. Да для нашей училищной демократии любые двери узки. Чем шире двери, тем туже пролазит демократия.
Ну, что еще надо? В нашем училище демократия всегда стояла на железобетонной основе. Даже в строю по стойке смирно. Возьмите хотя бы командира десятой роты майора Равиля Мангуше-ва. Это же генетический демократ. Он всегда раз-решал высказывать оппозиционное несогласие любому, в том числе и в строю, на священном для нас всех плацу. В качестве несогласия, оппозиции, так сказать, он дозволял шевелить пальцами в сапоге. Конечно, не всеми сразу, чтобы по строю волна не ходила. Устав, ведь, никому не дозволено нарушать. Ну, скажет кто-то, ведь это не полная, не тотальная, так сказать, демократия. Да, конечно, ка-кие-то ограничения имелись. Ну, так ведь мы – армия, а не парламентский кабак.
Тем не менее, разворачивание демократии во всю ширь было и в училище. Кто-то против? А вспомните такое яркое свидетельство, как дни вы-боров в разновсякие советские органы.
Голосование в училище. Да! Политическое событие архиважнейшее, говоря языком великого классика. И при неукоснительном соблюдении демократии: дневальный побудку не орет, сержанты озверело не рычат, что, мол, мать вашу – строиться куда-то... Можно спать хоть до полной бессонницы. Все это, понятное дело, подразумевало голосование с осознанием, с чувством полного доверия к тому, за кого опускаешь в фанерный ящик лист бумаги, то бишь в урну бюллетень.
Осознание гражданского долга подкреплялось, конечно, политотделом, жизнерадостную активность обеспечивали замполиты. Во всех ротах – командиры от мала до велика. Там и сям снуют озабоченные комсомольские вожаки батальонов, будто что-то может пойти «не так».
С шести часов утра во всех казармах на за-предельной громкости орут радиоточки. Почти в ногу ходят в обнимку с баянами ротные гармони-сты, грозя порвать напрочь меха штатных «сто-басовых».
Осознанность была доведена до такого совершенства, что за десяток минут после шести успевали проголосовать все аборигены училища.
Обычно происходило это так: К шести утра у входа в Новый учебный корпус скапливался плотный клин, как на Чудском озере. Дежурный по корпусу под обратный отсчет времени от члена избиркома выдергивал древко от швабры из дверной ручки...
Огромная толпа с ревом бросалась на остекленные двери. Со стороны это напоминало не то «Девятый вал» знаменитого мариниста, не то за-хват кремлевских ворот взбунтовавшимися стрельцами. Сразу становилось очевидным, что двустворчатые застекленные двери ни к черту не годятся. Не для широкой они натуры резко демо-кратизировавшихся курсантов!
Осколки стекол летели шрапнельным до-ждем. Деревянная коробка стонала от вдохновения избирателей в погонах. Ошеломленным членам избирательной комиссии всегда мерещилось, что самые первые, прорвавшиеся к столам, несли на своих крепких шеях вырванные могучими плечами дверные косяки...
В ротах тоже не все бывало безоблачно. Случались разночтения. Лейтенант Мужайло, «комсомолец» третьего батальона, околачивался в пустой девятой роте, вселяя во всех уверенность в завтрашнем дне. И тут, весело прокричав над ухом одного залежавшегося, бравый лейтенант увидел перед собой поднявшуюся от койки широченную физиономию известного баламута Гибежа... Тот неожиданно взъярился, очевидно, спросонок:
– Я,– говорит,– живу в стране сплошной демократии. Имею право! Надо – так пойду голосовать хоть в десять вечера. Вот и пойду в поло-вине...
Мужайло ознобленно вздрогнул. Это как? Неужели из-за этого мудака училище будет последним в голосовании? На бравого лейтенанта по-тянуло сквозняком от радиолокационной роты где-то на Северном Урале. Ноги сами собой порысили к замполиту батальона – капитану Филоненко, человеку совсем не унылому. Ему-то комсомольский вожак и начал путано объяснять, что появился, дескать, расстрига, еретик, ну, и всякое прочее, и так далее.
Тем временем Гибеж окончательно очнулся от сна. До него дошло, что он чиркает спичками над какой-то бочкой. Он пулей метнулся к завет-ной щели в красном ящике и во мгновение ока вновь завалился на свое лежбище на втором ярусе казармы «дикой сотни» Ахмедова.
Тут к нему шагом оперативников НКВД подошли стражи идеологии. Идеологи подступили к Гибежу, начали вести беседы о политике, о долге и всяком другом прочем. А Гибеж сделал тупую рожу, будто не понимает ничего.
И лишь минут десять помотав нервы воспитателям, недоуменно спросил, чего, собственно, от него хотят и чего вообще пристали. Он, де, давно проголосовал, а уважаемый лейтенант ему не давал спать, нарушая установленный порядок.
Филоненко смотрел на Гибежа, как солдат на вошь, а Мужайло был искренне счастлив, что выезд в чухломские края переносится на неопределенное время.


«БОГАТЫРИ НЕ ВЫ...»

Чего там говорить, часто у нас возникают разговоры о том, хуже или лучше были в прежние времена командиры курсантских взводов. Хуже ли, лучше по своим качествам нынешние молодые взводные, ей Богу, не знаю. Но к высказываниям ветеранов свой адрес относятся они крайне ревниво. А уж ко-ли кто-то заикнется насчет обмельчалости нынешнего молодняка – так прямо из ноздрей начинает пар валить. У некоторых, говорят, даже сыпь вы-ступает, будто корью заболели. Вот как раз на ситуацию с таким ревнивцем и натолкнулся однажды Владимир Антонович Коваленко, которого вы все хорошо знаете. К тому времени он был комбатом и настоящим полковником, то есть «товарищ пол-ковник», а не «эй, полковник!».
По какой-то надобности, под вечер уже, за-шел он к дежурному по училищу. Скорее всего – просто куда-то позвонить. А там самый разгар полемики. Сцепился дежурный по училищу – под-полковник – со своим помощником, молодым лей-тенантом, из взводных. На ту самую, заветную тему – вот мы, де, были взводные, а вы... эх! Лейтенант был заведен аж до синевы, и перепалка уже готова была перейти в давление друг на друга грудями с вопросом: А ты кто такой?! Ну, Коваль, конечно, не мог пройти мимо такого диспута. А в диспутах он был удав. В ответ на обиженные вскрики юного взводного лейтенанта, типа « Сами лучше, что ли?» – он и говорит: послушай, отличник боевой и политической, дай на минуту твой «Макаров». Да не бойся, не украду я его у тебя...
Конечно, тот поломался, поломался, в конце концов, дает Антонычу свой пистолет. Коваль снимает затвор и ковыряется там протиркой, вроде бы смотрит – чистый или нет. Взводный пыжится – мол, знаем-с дело, чистая машина.
Тут на ладонь Антонычу и выпадает малюсенькая такая закорючка, пружинка с хвостиком, выбрасыватель называется.
– Вот, черт,– говорит сам себе Коваль, – от-пала, козявка! Да ладно, дорогой, на – поставь уж на место, мне идти пора...
И с улыбкой доброго папки отдает, значит, хозяину то, что называется выбрасываетелем. Потом пошел себе, солнцем палимый, по своим ком-батовским делам, потому как отпала у него необходимость в дежурном.
Настал вечер, служба, ясное дело, подошла к концу. Комбат с чувством исполненного долга от-правился домой, на отдых, надо же и расслабиться когда-то, заняться домашними делами и воспитанием лихого сына Алешки. Тот вчера с помощью тупых ножниц сделал себе шорты из импортных джинсов. Благодать!
И тут, часов этак в десять вечера, прибегает к нему взмыленный посыльный: так, мол, и так, товарищ полковник, вас просят прибыть к дежурно-му по училищу. При этом – срочно! «Что там еще?– встревожился Антоныч.– Не иначе, кто-нибудь возвращался из самоволки и уснул, перелезая через забор!» Ничего не поделаешь, придется идти. Оделся комбат, и вскоре был у дежурного, благо, что от дома до училища всего-то минут пять идти.
Что же открылось ему в дежурке? Сидит тот самый лейтенант, еще не сменился до сих пор, и тупо изучает брошюрку наставления по известно-му пистолету Макарова. Рядом что-то жужжит на ухо новый помощник, еще один такой же знаток. Из угла подает умные советы главный знаток стрелкового оружия – дежурный, подполковник Левандоний Глушаченков. У дверного косяка в по-зе жертвенного козла притулился посыльный по штабу. Из курсантов. Короче, покерный бридж.
– Ну, что? – спрашивает Антоныч.– Много вычитал? Засунул козявку?
Тот молчит, сопит и снова заталкивает выбрасыватель куда-то в затвор. В итоге тот выстреливает своей пружиной далеко в сторону от писто-лета. Курсант у двери взвыл дворняжкой.
– Ё- мое! Сколько можно ползать на карачках?! – и полез куда-то под стол. Шарил там, шарил, достал, наконец, эту трехомуть. Хмыкнул Ко-валенко.
– Дай,– говорит,– сюда эту хреновину...
Взял выбрасыватель, протирку, крутнул, щелкнул, и стал тот на свое, предусмотренное конструктором и наставлением, место в затворе. Как вкопанный.
– Держи, служивый!– сунул Антоныч затвор в руки страдальца.– Вот это и есть ответ на наш спор. Мы ведь были не просто взводные, а еще и инструктора практического обучения. Богатыри – не вы! И скажи спасибо, что я дома с шортами разбирался, а не ушел куда-нибудь. Не то сидеть бы тебе здесь до утра...


РЫБКИ НА АРМЕЙСКОЙ
СЛУЖБЕ

Да, ребята, бывают, конечно, взводные – ух! Но не о них речь. Пистолеты, автоматы – это все проза. А вот поэзия – это умение отдыхать. Надо, надо нашему брату расслабляться, хоть слегка. Ведь в городе шарахаются от наших нахмуренных лобиков. Мало, самому отдохнуть, так еще за спиной, в казарме, у каждого сотни страдальцев. Это сейчас ребятки каждый день могут дегустировать, чем пахнет воздух по ту сторону училищного забора. Совсем недавно все обитание было сосредоточено в «ей, родимой», в казарме, доме нашем родном. Дом этот – явление неповторимое, мне ли вам об этом говорить? Ведь обитатель казармы порой сам изумляется, какая такая сила подвигла его на тот или иной поступок...
Так вот. Казарменная атмосфера, конечно, немного огрубляет нравы. Но, в то же время закаляет характер и невероятно обостряет чувствен-ность. Посмотрите, какая порой по вечерам находит сентиментальность на наших воспитанников... Конечно, конечно. Я же не говорю о тех, кто от сентиментальности по чердакам шастает. Случаются эксцессы, что там говорить, но в приличном стаде всегда найдется соответствующая овца. Так ведь потом и сам виновник не может объяснить, почему отколол такой номер.
Ну, да ладно, не о том речь. Я все о том, что наш брат – командир, как только не изощряется, чтобы сентиментальность была в нормальном русле. Не то, чтобы ударялись в развлекательство, но чтобы чем-то интересным и полезным занять любимый личный состав, ибо нет ничего страшнее для солдата и курсанта, чем ничегонеделание. Ко-нечно, впереди всегда было полезное, а потом уже приятное, польза важнее приятности.
Скажем, самодеятельность или спорт, или же техническое творчество. Ясное дело, в этом техническом творчестве есть некоторый риск – а как, ежели некий радиолюбитель вдруг, да и выйдет в наш свободный и необъятный эфир? Потом грядет очень приятное общение с комитетчиками. Уже бывало так, проходили мы это, но волков бояться – в лес не ходить. Зато рационализаторов будет – пруд пруди.
Но открытие настоящего психотропного средства для обитателей казармы принадлежит Игорю Танасьевичу Климу. Игорь Клим вне служ-бы был по совместительству заядлым аквариумистом. И в роте откопал он энтузиастов рыбного хобби и объединил их с умельцами разных профи-лей. Добыли они витринного стекла, сварили кар-кас из уголка и долго месили какую-то гадость не-потребного вида из мела, песка, хитрых смол. Не прошло и десятка дней, как получилась у них здо-ровенная лохань из стекла литров этак на двести пятьдесят - триста. Я бы сказал внушительный бассейн. Гонцы лихо притащили откуда-то с железной дороги необъятный чемодан с цветной галькой. Как золотоискатели старательно промыли все это в воде и возвели на стеклянном дне рельеф со вся-кими там рифами и атоллами. Потом углубились в размышления, куда этакое сооружение водрузить. Стекло есть стекло. Будь оно хоть пуленепробиваемым, наш курсант все равно изловчится его со-крушить. Ибо известно, что в повседневном поль-зовании в казарме желательно иметь сварное, клепаное и цельнолитое из стали и чугуна.
Решение нашел председатель совета ленком-наты Саша Сурков. Из ниши в стене на видный стеллаж переместили пятьдесят два тома «пэсэсэ» (то-бишь сочинения великого вождя). А в саму нишу умостили изготовленный бассейн.
С этой поры Саша Сурков каждый выходной день возникал, словно тень отца Гамлета перед ответственным офицером. С каменным выражением лица он получал увольнительную и убывал по аквариумным делам. И потому подводный мир при-обретал все более привлекательный облик и вскоре проявил свое неожиданное качество...
Полковник Батурин прибыл тогда в роту в качестве ответственного дядьки от политотдела, дабы убедиться в высокой нравственности и политической зрелости времяпрепровождения воспитанников. Возле «черного ящика» – телевизора – сидело не удивление немного людей. Александр Николаевич осведомился у дневального: где, мол, аборигены?
«А в ленкомнате»,– был ответ.
В ленкомнате света было мало, но человек тридцать сидели в основном верхом на стульях, положив подбородки на спинки. Батурин хотел было осведомиться о причинах такого транса, но взгляд его упал на мерцающий зеленоватый прямоугольник в стенной нише, и полковник замер.
Перед ним открывался и почему-то ширился диковинный яркий мир. В зеленоватой от пуши-стых водорослей глубине мерцали живые самоцве-ты. Десятки рыбок всевозможных форм, размеров и цветов плыли в невесомости воды, невольно за-вораживая зрителя труднообъяснимой гармонией цвета и движения.
Когда Александр Николаевич молча вышел из ленинской комнаты и посмотрел на часы, изумлению его не было предела. Совершенно незаметно ускользнули сорок минут, показавшихся моментом. Он даже несколько раз перепроверил себя. Нет, верно – сорок минут. Такое вот случилось с уважаемым полковником Батуриным.
Так обнаружилось уникальное свойство аквариума. Его зеленовато-теплая глубина совершенно незаметно гипнотизировала невольного зрителя, внося умиротворение и покой. Игорь Клим сам того не зная, внес струю успокоения в мятежные души своих воспитанников, которые часами могли наблюдать никогда не повторявшиеся пути обитателей аквариума.
А воспитанники, в свою очередь, очень лов-ко приноровились умиротворять другую категорию опасных для себя хищников. Стоило в роту среди ночи заявиться доблестному представителю дежурной службы и попытаться инспектировать качество наведения порядка, как дневальный вкрадчиво предлагал осмотреть порядок в ленинской комнате.
Конечно представитель службы не мог отвергнуть столь явного идеологического предложения, и дневальный смело вел скрипящего портупеей субъекта к заветному стеклянному ящику, и жертва обреченно замирала, заморозив взгляд. В себя очередной дежурный приходил только тогда, когда его начинали разыскивать соратники по дежурству. Невнятно бормоча что-то, он бегом осматривал, что успевал и исчезал, унося впечатления незабываемые. И так продолжалось до конца, хотя свойство аквариума знали все.
Так вот, друзья мои, сам того не зная, Игорь Клим создал в родной седьмой роте психотерапевтическое средство.

[Виктор]

«ДОЛЖЕН БЫТЬ ПОРЯДОК»


Личностей в нашем училище хватало с избытком. Помните Лубященко – командира взвода?
Носил он прозвище «Граф». Конечно, фамилия его не была внесена в «Бархатную книгу» дворянских родов, однако прозвище его в целом соответствовало облику нашего героя. Мужик симпатичный, подтянутый, я бы даже сказал – щеголеватый. Фуражка чуть набок, перчаточки кожаные, не в пример иным. Честь ему отдадут, а он сам не всегда эту перчаточку к фуражке поднесет. А попробуй какой-нибудь курсант не поприветствовать его! О-го-го! Выдерет такого, как сидорову козу. Говорят ему: что же ты так? А он отвечает: Должен быть порядок. Но это у него было, наверное, от рассеянности. Он очень рассеивался на женщин: они его привечали, а Граф их не отталкивал. Отнюдь... И произошло неожиданное событие, в которое с тру-дом можно поверить. Поэтому, как говорил один известный артист: хотите верьте, хотите нет. Пусть это будет легендой нашего училища.
Однажды Граф откушивал в ресторане «Жирмунай» в небольшой, но приятной компании. Одет он был по форме, тогда часто посещали рестораны в форме. Время проходило прекрасно, если бы не случилось досадного вторжения. Вторгся коренастый белобрысый тип в клетчатом пиджачке. С возгласом « Аве цезарь! Моритурите салютант!» (Ave Caesar, morituri te salutant, лат.– « Слава Цезарю! Идущие на смерть приветствуют тебя!», приветствие римских гладиаторов к императору перед боем) белобрысый плюхнулся на стул, подхваченный мимоходом у соседнего столика. Это был соратник Лубященко по военному ремеслу, носивший кодовое наименование «Кобзарь». Псевдоним этот прихватил командир взвода, тоже капитан, с великой фамилией Ш е в ч е н к о. Шевченко обучался, заочно, конечно, на юридическом факультете и любил щеголять латинскими крылатыми изречениями, которые ему отыскивали под-чиненные курсанты.
Граф досадливо поморщился:
– Шла бы ты домой, Пенелопа,– пробурчал он, но Кобзарь пребывал в лирическом состоянии своей армейской души.
В клетчатом пиджачке, он находился в свободном поиске счастья. Чувствуя усиление в лице Графа, Кобзарь осмелел и приступил к расширению сферы этого самого поиска. Нахлынула неожиданная волна танцевального желания, и Шевченко не нашел ничего лучшего, как зачастить к дамам какой-то литовской компании. Короче, он напросился. Был взят за отвороты своего клетчатого пиджачка и почти схлопотал по сусалам.
Пришлось из корпоративной солидарности вмешаться Графу, дабы пресечь экзекуцию. Воз-никла необходимость даже оттолкнуть кого-то из наиболее настойчивых. Ну, с офицерами местные обычно не связывались, поэтому склока захлебнулась в зародыше. Слава Богу, Шевченко еще что-то соображал. Он заявил скорбно: «Сик транзит глория мунди! ( Так проходит земная слава, лат.)»,– и благополучно унес подошвы в сопровождении своих. Однако!..
Вскоре, а точнее вечером того же дня, Графу пришлось вновь посетить «Жирмунай». Уже в «статском». Все шло как по накатанному, пока Лу-бященко не наведался в клозет. Там его и встретили те самые, из аборигенов, которые оказались не в меру злопамятными. От этой компании Графу перепало пару «фитилей» в ухо. Граф это понял однозначно, как посягательство на святое – на офицерский корпус: ведь эти сволочи хорошо помни-ли, что он офицер. А святотатство, как известно, наказуемо...
Когда в безмятежные мелодии ресторанного зала выплеснулось около трех десятков подтянутых молодцев в гимнастерках с аккуратненькими – «ставропольскими» – погончиками, аборигены думали, что это им померещилось, Но ремни с латунными бляхами в руках добрых молодцев вы-глядели очень даже реально. Прозвучала зычная команда: «А приведите-ка в порядок всех этих засранцев!»
И посыпались смачные шлепки блях по убегающим бюргерским задницам. И ни одного слова, никакой болтовни. За столиками почти мгновенно остались только неестественно улыбающиеся да-мы. Все субъекты мужского пола буквально катапультировались куда попало: на кухню, в подсобки, в швейцарские и другие вспомогательные закутки. Когда на чьи-то истеричные вызовы подкатил милицейский наряд, в «Жирмунае» царили тишина и покой. В зале, правда, ожидали развития событий одни дамы, мужики затравленно выглядывали изо всех щелей, почесывая горящие зады.
Ресторанное руководство ничего толком объяснить не могло, имущественных претензий не было – все оставалось в целости-сохранности. Потерпевшие демонстрировать следы насилия не стали – ну, не снимать же штаны! В других местах побоев не имелось. Милиционеры хохотнули, изобразили подобие каких-то протокольных пометок. Затем укатили восвояси.
Только Граф со товарищи был удовлетворен полностью. Он-то знал, что к чему. Получив в ка-баке оскорбление действием, Лубященко немедленно прыгнул в такси и возник в расположении любимой роты. Поднятому по тревоге взводу задача была поставлена коротко и предельно ясно: Баб не трогать, остальным выбить пыль из штанов. И уже через полчаса в ресторане восстанавливали уважение к Вооруженным Силам. Графу потом кунаки высказали: «Ты что? Да если бы копану-ли?.. Да тебе тогда конец, Граф...»
На что Лубященко подтянул свои перчаточки и сказал только: Должен быть порядок...
И скажу я вам: с той поры, упаси Бог, чтобы где-нибудь офицера в кабаке тронули. Так вот наши блюли порядок в городе...


О ЛОПАТЕ И САШЕ РЫЖКОВЕ

Речь пойдет о совершенно необычайном происшествии, случившемся с капитаном Сашей Рыжковым, доблестным командиром взвода, известном также по прозвищу Отто Скорцени за шрам на лице.
Саша был суров и совершенно лишен пони-мания каких-либо шуток. Тем более в свой адрес. Всякую попытку такого юмора он пресекал, считая это личным оскорблением. Ну, а вы, конечно знаете, такое свойство: чем острее реагирует человек на шутки в свой адрес, тем анекдотичней выглядят всякие каверзные случаи, которые жизнь препод-носит таким людям.
Дело было во время одного из полевых вы-ходов на учебный центр, которыми достаточно изобиловала наша жизнь. Закончив очередной хлопотный день занятий на любимом полигоне, командиры взводов и рот по установившейся традиции уселись за стол и сыграли несколько партий мудрой игры под кодовым названием «ЧЧВ», что в переводе означало «Человек человеку – волк». За-тем, естественно, улеглись спать, дабы набраться сил на очередной день.
Ну, одну из особенностей полевых выходов вы знаете – здесь постоянно хочется есть. Напасти этой подвержены не только курсанты, но и господа офицеры. Естественно, ужин тоже был весьма усиленным. Само собой разумеется, что усиление это ломало обычный ритм отправления естественных человеческих надобностей. Саша Рыжков, несмотря на стальную волю, тоже ведь был человеком.
Короче, ночь за полночь, неожиданно наш Саша почувствовал острую необходимость. Попытка сморгнуть напасть успехом не увенчалась. Как мы все знаем, до штатного сортира от палаток надо топать довольно далеко, поэтому существовала негласная вольная практика бегать в старый, поросший дикой травой, мусорный котлован неподалеку от училищного свинарника. Естественно, Саша аврально напялил галифе, сапоги и порысил к упомянутому котловану.
Погода – благодать. Полнолуние, тишина, полный покой и обычный для Прибалтики лирический туманчик. Саша беспрепятственно достиг нужного места, выбрал точку на краю котлована, где поровней, половчей, чтобы не свалиться вниз. Не дай Бог слететь! Внизу наверняка вляпаешься в запашистую падаль со свинарника. Расположился Саша в позе императорского орла.
Однако, по части своего одиночества Саша глубоко заблуждался. Когда он в лунной дымке возник на опушке у палаточного городка, мимо означенного котлована просачивался в расположение роты номер один известный тип – курсант по фамилии Тесля. Кстати, тезка Рыжкова.
Он мирно возвращался в столь поздний час с вольного выхода в ресторан «Муха», а проще говоря, из самоволки в близлежащий хутор, где, во-первых, налюбезничался с хуторской красоткой. А во-вторых, разжился для себя и общества мутноватым, но могучим ячменным самогоном. И тут на его беду возник Отто Скорцени, будь он неладен!
Полста метров дальше или ближе – и вот он спасительный перелесок. Но этих полусотни мет-ров Тесле не было дано. И потому не оставалось ничего другого, как бесшумно кануть в котлован, где среди бурьяна оглушительно смердели всяческие отбросы. Тесля затих и стал терпеливо ждать своего часа, в то время, как Саша Рыжков и не ду-мал торопиться, усевшись едва ли не над самой головой замершего курсанта.
Скорцени сидит, кряхтит истово, а Тесля терпит, стойко выносит тяготы военной службы, как того требует присяга. Тягота была хорошая – мало того, что невыносимо несло от тушек дохлых поросят, в достаточном количестве тут валявшихся, так еще и бравый капитан добавил весьма кон-центрированного аромата.
Саша, значит, сидит и тужится, а Тесля медленно накаляется. В это время верховой ветерок своим зефиром слегка снес дымку, и в «свете полныя луны» Тесля видит изумительную картину. В потемках Отто Скорцени уселся прямо над старой ржавой лопатой без черенка. Хлам! Бросили за ненадобностью в какие-то незапамятные времена. Естественно, как вояка, искусный во всех отношениях, Саша с завидной меткостью наклал изрядную кучу прямо на ржавую лопасть, лежавшую в критической близости от физиономии Тесли.
В голове Тесли забрезжило нечто, и тут капитан Рыжков резко поднялся с корточек и начал энергично лязгать пряжкой ремня своих галифе. Тут-то Тесля и изловчился. Бесшумное движение на фоне манипуляций Рыжкова – и лопата исчезла в котловане, перестав маячить в полуметре от носа гуляки. Наконец он перевел дыхание.
Тем временем Отто упаковал свое хозяйство в галифе и, дабы не влезть собственным сапогом в собственное же дерьмо, бросил назад острый взгляд стратега: как, мол, там поживает моя куча? И что он видит? А ничего!
Сердце великого взводного обмерло: дерьма не было! Он присел в полумраке… Ничего! Добрых десять минут старательной работы ничем не были отмечены! В мистическом ужасе Саша сорвался с места и бросился к палатке.
Достигнув койки, он хотел было упасть на место, но какая-то сила влекла его наружу. Схватив электрический фонарик, свалив по пути ящик, на котором лежали костяшки домино для игры в ЧЧВ, он выпутался из палаточного полога и вновь метнулся к котловану. Не доходя до заветного ме-ста, он остановился, включил фонарь и стал подкрадываться к точке интима, будто кучу дерьма можно было спугнуть, как ночную птицу. Под лег-ким бризом мирно шуршала чистая трава…
Потрясенный Рыжков вернулся в палатку, дыша так, будто завершил марш-бросок, при этом что-то нечленораздельно бормоча.
Естественно, что такая суетня по ночной поре подняла сотоварищей и, включив свет, они с изумлением вслушивались в косноязычное бормотание Саши о каком-то совершенно мистическом дерьме. Так ничего и не поняв спросонок, все опять улеглись спать, оставив Сашу на грани нервного срыва.
Лишь потом, со временем, тайное всплыло из невнятных междометий капитана Рыжкова, да еще от Тесли, который в ту ночь до самого рассвета колотился от хохота в темноте своей палатки и конечно не промолчал о совершённом подвиге.
Вот такие пассажи бывают с чрезвычайно серьезными людьми, каким, вне всякого сомнения, является и капитан Рыжков.


РОДСТВЕННИК «СЕРОГО
КАРДИНАЛА»

В нас всегда было что-то привлекающее пристальное внимание. Вот, например, когда кому-то из наших училищных аборигенов назовут фамилию «Суслов», то ни у кого не возникнет ни малейшего сомнения, что речь идет о хорошем малом, командире девятой роты майоре Суслове. И трудно, ребята, поверить, какие бывают хитрые жизненные виражи из-за простой и незамысловатой фамилии, которые, скажу я вам, довольно часто встречаются на нашем служебном и жизненном пути.
Анатолий Филиппович имел слабость к усам, и потому отрастил под носом усики, послужившие основанием для немедленного наречения нашими ушлыми курсантами именем «Попандопуло». Офицеры пытались, было, назвать его поэкзотичней, по имени одного типа из итальянского мафиозного фильма, что-то вроде «Дзакинетто», но это было слишком уж замысловато, друзья мои. А наши юнкера – народ простой и потому псевдоним «Попандопуло» пристал к Толе, как банный лист к мокрому заду.
Как всякий порядочный и уважающий себя офицер наш Анатолий Филиппович имел естественную привычку причащаться и довольно часто общался с бутылочкой. А поскольку поначалу он жил где-то в трущобной... пардон, исторической части Старого Города, то домой нередко добирался трусцой, пересекая столичный центр короткими перебежками. Не мне ведь вам объяснять, что Вильнюс какая-никакая, но все же столица. Иностранцы там, и прочее...
Короче, во время совершения очередной циркуляции Толя наступил на милицейский патруль, который исполнял санитарно-очистительные функции. Патруль сразу среагировал на мужичка среднего роста, который очень крутыми галсами преодолевал площадь имени великого князя Гедиминаса, Поскольку гражданин был в штатском, его притормозили, но в отделении обнаружили в меру пожеванное удостоверение личности и сразу же препроводили нашего Попандопуло по принадлежности, в известный всем «Особняк на Костюшко».
В «Особняке» сидел совершенно одуревший от казенности дежурный по Управлению Военного коменданта. Посмотрел он в ясные очи Толика и вздохнул – тоска! Вяло открыл книгу регистрации задержанных и начал обычную тошнотную песню: кто, мол, ты, парень, откуда-куда путь держишь и почему вот так... в столице?..
Толя пошевелил усиками на манер мафиози из итальянского кино, сфокусировал на дежурном пехотинце свой магический взгляд и откровенно произнес:
–Я – Суслов! Из ВРТУ!
Майор в красных петлицах почувствовал ка-кое-то искрение под лобовой броней. Что еще за СУСЛОВ? А вдруг из ТЕХ? «Серый Кардинал»...
И так это дипломатично, враз забархатевшим голосом, чтобы, не дай Бог, не встряхнуть ситуацию и не пустить ненароком рябь:
– А что, С у с л о в (на фамилию был сделан особый нажим) не ваш ли родственник?..
Толя оглядел его от пряжки до фуражки с непередаваемой надменностью крепко подпитого капитана.
– Что значит «родственник»? Он мой отец!
Дежурный по Управлению обмер и потерял чувствительность минимум наполовину. Так! И все же... Рука его пару раз хлопнула мимо телефонной трубки. Потом он, наконец, нащупал искомое. Набрал, как говорят в Одессе: раз, раз, раз и три «нули».
На другом конце провода к телефону припал такой же суточный страдалец – дежурный по нашему радиотехническому училищу. Состоялся краткий диалог между двумя родственными душа-ми:
– Але?..
– Угу...
– Вопрос: а есть ли в вашем... тралялям... училище некий товарищ Суслов?
– Угу...– был четкий ответ.
– А что, Суслов (опять на знаменитой фамилии делается вполголоса значительное ударение) точно е г о отец?
Замордовевший товарищ по оружию из радиотехнического училища даже осерчал:
– Ну, вы там, в гарнизоне совсем поехали, что ли? Конечно, Суслов – его отец!
Дежурный по Управлению военного Коменданта Вильнюсского гарнизона нежно положил трубку в состоянии исключительной задумчивости. Армейский инстинкт самосохранения жужжал ему в ухо, что от родственника с большой буквы надо немедленно избавляться, пока он не протрезвел настолько, чтобы вспомнить о прямом проводе.
– Понимаете, капитан...– Забормотал он.– Столица, ведь. Иностранцы, ведь, и прочее... Вы вот так...
– Угу,– ответил Толя, которого от всего оби-лия событий начало кидать в необоримый сон.
– Пойду навстречу, – бормотал монотонно дежурный, – подброшу до места...
– Угу, – продолжал переговоры Попандопуло.
Все, чем располагал дежурный майор – это грузовой вариант дежурного автомобиля. Обрывающегося с подножки Суслова загрузили в кабину здоровенного бортового грузовика и в сопровождении давящегося от смеха помощника (из училищных юнкеров) транспортировали на дом.
Потом рассказывали, что пехотный майор выдрал из книги записей лист с началом своих каракулей и облегченно промокнул им свой взопревший лоб.
Как у нас, ребята, информация просачивается наружу – неизвестно, но где-то через недельку Анатолия Филипповича вызвал для интимного разговора начальник политического отдела полковник Письменчук. Оглядев самозванца, Василий Емельянович пожевал пухлыми губами и приступил к обличению святотатца.
– Значит, капитан, вы утверждаете, что С у с л о в... – деревенский мальчик Вася опять сделал ударение на великой фамилии, – ваш отец?..
Попандопуло посмотрел на начпо своими голубоватыми глазами и очень четко доложил:
– Товарищ полковник, я совершенно точно вам докладываю, что мой отец – Суслов!
Полковник Письменчук хотел было вспомнить Тушинского Вора, самозванца Гришку, но что-то пронзило его сознание, и истина воссияла во всей своей прелести. Он молча кивнул Толе, отпуская его и его грехи, и уже после закрытия двери дал волю сумасшедшему хохоту. Но, тем не менее, наедине с самим собой и с надежными стенами своего кабинета.

[Sovet]

ВЕЛИКИЙ – ШУТНИК

Скажу я вам, что по миру всегда моталось, да и до сих пор мотается неисчислимое количество химиков. А ведь немалое их число с разными оговорками именуют «великими». Может, оно и так. Мало ли кого по большому счету на тот свет отправили эти ребята – величие ведь понятие растяжимое. Но подлинный великий химик служил, конечно, в нашем ВРТУ. Он так и именовался: начальник химической службы училища подполковник ВЕЛИКИЙ. Пусть попробует кто-нибудь возразить, а?
В училище что есть главная задача? Верно! Обучать! Вот подполковник Великий и обучал. Настойчиво и неустанно обучал он курсантскую братию работе со всякими хитроумными устройствами. Например, с противогазами обезьяньей породы – назывались они шэмээс. Сидишь, бывало, на самом что ни есть мирном занятии по ОМП и неожиданно, из блаженной дремы тебя вышибает сиплый вопль: «Газы!!!». Вот ведь, твою мать!.. Опять писать умные химические вещи в противогазах. Не совсем с руки.Но наибольшим уважением у него пользовалась самая обычная портянка.
Когда очередная партия подопытных кур-сантов, оцепенев, замирала в химдымвонь-палатке, ( как мы все именовали газокурильню), в удушливом зловонии возникала тощая фигура в офицерской гимнастерке. Представьте себе,– фи-гура эта неожиданно для всех сдергивала прочь свой противогаз и являла обществу преехидней-шую костлявую физиономию начхима Великого. Надо вам сказать, что в нем самом, ей Богу, было что-то хлорпикриново-едкое. Великий при этом сипел: «Что-то маловато...». Затем плескал из замурзанной бутылки на вульгарную портянку некую адскую смесь и начинал потом этой портянкой (и смесью, разумеется) размахивать, как флагом, пока к ногам обмерших курсантов не падала последняя околевшая муха. Только после этого Великий-химик хищно крутил пронзительным носом и, не спеша, напяливал шлем-маску. А уж потом вовсю начинались развлекалочки в хлорпикриновом угаре.
И вот однажды, подполковнику Великому подвалило совершенно неожиданное счастье – по осенней поре сподобился он попасть в один из прибалтийских санаториев. Ясное дело, - поздняя осень, скучища свинцовая, однако, нога ноет, Та самая, что на охоте попала в колесо телеги. Да и совсем близко маячило увольнение в запас по возрасту. Почему бы и не опробовать местные курорты, пускай и не в лучшее время.
Долго ли, коротко – добрался он до места, благо, что не слишком дальний путь. Нашел ук-рывшийся где-то в Юрмале военный санаторий, перетерпел занудливую регистрацию и пристроился в пустоватом корпусе. Ну, представляете себе, прости Господи, что тут потерял заядлый рыболов, охотник и выпивоха заодно? Мрак беспросветный!
За спасением, конечно, полез он в свой че-модан. Налил зелья в стакан, что ютился возле графина. Запрокинул. Пошло!Выждал пяток ми-нут, покрутил носом. По привычке сам себе объявил: «что-то маловато...». Вторая доза пошла тоже хорошо. Уныние вытеснялось под давлением. Через какие-то четверть часа химик наш вышел из номера. Его энергия уже требовала выхода и приложения.
Великий прошелся по коридору: туда-сюда...еще раз – туда-сюда... Ну, ребята, чем за-няться творческой личности?
Добрался он до конца коридора, где был у какого-то лекаря днем. А вдруг бабец какой-то засиделся. Хоть языком потрепать.
Кабинет оказался даже не закрыт. На всякий случай постучал. Тихо. Заглянул наш Великий внутрь. Никого, только маячат какие-то медицинские прибамбасы, – в меру белый халат обвис на вешалке, шапочка наподобие поварской, да на стуле подслушивающий агрегат – стетоскоп или как его там называют.
Вздохнул наш Великий. От нечего делать водрузил на макушку белую шапочку. Великовата, но – ничего. Примерил халат, очень освеживший его пожухлую физиономию. В довершение навесил на шею подслушивающие трубки... Осмотрел себя, отметил, конечно, что мог бы... Походил туда-сюда перед зеркалом. Рожи покорчил. Конечно, для врача сытости явно не достает в облике, а так, в целом...
Тут в дверь постучали. Великий машинально откликнулся (на свою шею), и тут же, оказался нос к носу с невысоким, округленьким субъектом в шерстяном спортивном костюме.
– Здравствуйте! – вошедший сиял, как новый рубль с профилем вождя.– Это сюда для назначения процедур?
– Н-н-да…– неопределенно промямлил Ве-ликий, поболтав рукой в пространстве.
– Я готов,– с видом жизнерадостного идиота заявил посетитель.
Ребята, вы же знаете, что Великому только подавай таких мазуриков. Хлебом не корми!
– До пояса... разденьтесь,– авторитетно провозгласил наш химик. Таким голосом обычно он требовал показать клапанную коробку противогаза – ржавая она или нет.
Мужичок, ясное дело, с готовностью разо-блачился. Великий чуть помешкал с непривычки – что с этим типом делать-то? Потом взял фонендоскоп и судорожно напряг память – куда там обычно эту фигню вставляют? Вспомнил! Загнал наконечники в уши на умеренную глубину и стал водить круглой коробочкой по пухлой и мохнатой груди пациента-смертника, абсолютно не подозревавшего, в чьи руки он попал. В ушах у Великого невыносимо загремело. Сначала он шуршал железкой по груди и обширному пузу, затем переместился на спину, где поросль была ничуть не реже. Вот ведь эти медики: проклятая железка била по ушам, как радиоприемник в грозу.
«Что там еще медики проверяют?» – раз-мышлял великий химик. Наконец, ребята, его осенило!
– Трусики до колен... И нагнитесь...
И тут, братцы, взору видавшего виды на-чхима предстали свисающие меж ног «помидоры» величины преизряднейшей.
А дальше все случилось, как и ранее часто бывало у великого химика. Он-то потом клятвенно всех заверял, что, мол, какой-то аффект, что рука сама дрыгалась – да это мы на охоте часто у него видели. Как он то и дело стрелял не в то, во что нужно. Короче, средний палец правой руки неожиданно сорвался и отвесил по висящим «биллиардным шарам» полновесный щелбан.
Господа офицеры! Что тут было! Курортник присел и взвыл натуральным собачьим воем, а Великий преехиднейше вопросил его: « В каком ухе звенит?..»
Ну, передать дальнейшее сложно. Пылкий диалог состоял из отдельных междометий химика и рёва его незадачливого пациента, в котором можно было только и разобрать, что Великому пришел великий и окончательный «абзац».
Финал был настолько стремительным, что наш Великий только в поезде понял, что едет обратно в Вильнюс, досрочно освобожденный от курорта.
Он вспомнил, что перед этим на базу срочно прибыл местный шеф санатория и сбивчиво пояснил незадачливому врачу из химиков, что если бы он звезданул по яйцам ему, предводителю курорта, то может быть искрометный химический юмор был бы понят и оценен. Но колотить по мошонке полковника из политуправления округа не стоило ни в коем разе. Это, так сказать надругательство над идеей, идеологическая диверсия в чистом виде.
И подполковник Великий грустно вздохнул, потому что знал: едет он под крутую разборку, ибо телефонные звонки бегут гораздо быстрее поезда.


«ЗДРАВСТВУЙТЕ, ТОВАРИЩИ КОММУТАТОРЫ»

Был, друзья мои в нашем любимом училище, еще в его «средние века», начальник связи подполковник Гаранин. С легкой руки курсантской братии имел он прозвище «Дэмш». Вид у Гаранина был всегда гордый, даже я бы сказал неприступный. Ходил он какой-то особенной походкой, неся свое тело щитовидной железой вперед. Очень была своеобразная осанка, единственная, я бы сказал, в своем роде. Нынешний начальник связи совсем незаметен в сравнении с ним. А больше всего любил Гаранин сидеть в почетных президиумах по праздникам, неважно каким. Такая вот была у него слабость.
Однажды прогремел он в миру своим приветствием перед началом занятия. Оглядел стояв-ший навытяжку третий взвод девятой роты и, осознав степень своего величия, Гаранин произ-нес: «Здравствуйте, товарищи коммутаторы!..» В аудитории долго висела мучительная тишина, потому что взвод «коммутаторов» выпучил глаза и плохо понимал, хохотнуть над оригинальной шуткой связного босса или дружно рявкнуть в ответ уставное приветствие.
Однако, на его прозвище или, как мы гово-рим, псевдоним повлияло совсем не знаменитое приветствие. Произросло оно из особенного рас-положения Гаранина к радиостанции Р-118, обычно втиснутой в фургон грузовичка. У нас же она была привольно раскинута в довольно обширном классе для удобства изучения местными варварами. Крути – не хочу!
Так вот! Любил «Дэмш» особенно дотошно регулировать глубину модуляции перед микрофоном. Ну, ни дать, ни взять – эстрадная звезда. Важно этак брал Гаранин микрофон в руку и зычно вещал в него: «Берем ДЭМШ и произносим в него: «А-а-а...»
По классу разносился не то зычный зевок, не то долгая, сытая отрыжка стаи перекушавших львов. Стрелки приборов начинали судорожно колотиться об ограничители. Вот, любезные мои, за это «Берем Д-Э-ЭМШ» подполковник и прихватил свое прозвище.
После очередного «Берем ДЭМШ» Зям Зя-мыч (в миру своей роты просто Саша Стрельников) совершенно одуревший от модуляции и по-тому потерявший инстинкт самосохранения, вдруг вскинул руку и вкрадчивым голосом «выдал на гора» вопросец: «Товарищ подполковник! А если я буду говорить «Бэ-э-э»?»
Взвод замер, ожидая последствий смятения в лагере специалистов связи после Зяминого козлиного блеяния.
«Дэмш» несколько секунд внимательно ис-следовал Зяму своими глазами навыкате, подвигал бананообразным носом. «Нельзя!» – наконец объявил он вердикт скрипучим голосом. «А почему?» – продолжал изгаляться Саша. «Не та глубина модуляции!» - отделяя слова друг от друга провозгласил Гаранин менторским тоном. Все выдохнули с облегчением. Однако дотошного Шкалика мэтр связи запомнил хорошо.
На зачете по связи он Зяму затопил, как лохань торпедой. Тот по причине исключительного незнания материальной части перепутал последовательность включения питания злосчастной радиостанции, почему и пережег мгновенно селеновые выпрямители По классу поплыла вонища тухлой по весне квашеной капусты. Саше было велено выйти вон. Без зачета, конечно.
Долго ли, коротко, настала пора пересдачи долгов – где-то в далеком впереди маячил призрак зимних двухнедельных каникул.Тут наш Саша и возник среди знакомых шкафов. Но теперь уже «Дэмш» стал выкобениваться,– закатывает глаза, в потолок страдальчески смотрит и прочее такое. Ну, прямо видно, как он не хочет Зяме зачет ставить. Вот в своем самовозвеличивании «Дэмш» и потерял бдительность.
Дернула же его нелегкая потащить Стрель-никова на материальную часть, то бишь к несчастной станции. Увидел Саша, что опять не светит ему вожделенный зачет. Конечно, вы ведь понимаете – волнение. Можно сказать, стресс – все напрочь из мозгов вышибает. Перекрестился он в уме и этак небрежно кинул тумблер в положение «ну его на фиг». И вновь селены приказали долго жить, испустив на весь класс свой предсмертный дух. «Дэмш» был почти в обмороке, а Зяма вовремя скрылся, так что истерики начальника связи выслушивал насупленный ротный командир – майор Юсуп Ахмедов.
Именно Юсуп приводил Зяму в чувство ре-альности лошадиными дозами ядреного нашатыря, которого тот досыта нанюхался, пока на метр в глубину до блеска чистил ротный сортир.
На третий заход страдалец от связи пошел, не на шутку подготовившись и не имея ни одного вопроса к «Дэмшу». Гаранин теребил в руках свою авторучку, потом в сомнении откладывал ее в сторону. Однако, стоило Саше Стрельникову сделать шаг к злосчастному шкафу радиостанции, как Гаранин резво сделал росчерк в зачетной ведомости и благосклонно остановил великомученика Зяму на полпути к заветному тумблеру. Зачет был завоеван...


ПАН БУЙНИЦКИЙ

Конечно, наше училище и по сей день изобилует и личностями, и событиями. Однако же, как мне представляется, в среднем училище завязка была круче, потому что люди не так часто менялись, что давало возможность сильнее сплачивать наше общество.
Я скажу, что эпохальные личности в училище были не только среди военных. Хочу поэтому упомянуть о технике-смотрителе всех водно-канализационных артерий из нашего коммуналь-но-эксплуатационного отдела. Я говорю о пане Юлиане Буйницком. Юлиан Альбинович – ста-ренький поляк весьма маленького росточка – был стар, словно клык мамонта. А поскольку из всего зубного комплекта у него осталось только два зуба на фасаде, то нарекли его «Паном Клыком». Сам Буйницкий утверждал, что ему восемьдесят, но все мы имели подозрение, что старичок просто забыл свой возраст.
Пан Клык был очень культурным человеком. Когда не слишком учтивая молодежь из наших порой отпускала что-нибудь пренебрежительное в адрес Буйницкого, он не делал поз. Он лишь со вздохом повторял одну и ту же польскую байку. Звучала она примерно так: “Kompania byla nie bardzo wielka, alez honorova: pan wojt miasteczkowy, pan ksiadz, pan gownierz, trzy kurwy i – ja!” (Что означает в переводе «Компания была не очень большая, но благородная – пан местечковый голова, пан ксендз, пан говночист, три бл.. и – я!»)
Малюсенький поляк был реликвией училища вовсе не из-за вежливости. Просто он единственный знал наизусть проводку всех ниток водопровода и канализации как под землей, так и в зданиях и вообще – где только можно. Стоило только дерьму в ротном туалете начать не проваливаться, а бить в потолок, как тут же посылали за главным спасителем – паном Буйницким. Он появлялся в своей синей куртке и мановением пальца указывал, что и где застряло. Как хороший сапер он никогда не ошибался, и дерьмовые магистрали определял в любой точке сапежинского имения с точностью до десяти-пятнадцати сантиметров.
С его же подачи среди курсантов ходили изустные легенды о потайных ходах и тоннелях в стенах метровой толщины, что образовывали стены зданий сапежинских дворцов, служивших нам казармами.
Именно эти ходы, дескать, использовал ко-варный гетман, чтобы подбираться к любым по-мещениям и прослушивать разговоры наивных обитателей, судачивших наедине о том, какая же был Сапега какашка. Такие фантазеры, как, ска-жем, курсант Бендов из девятой роты Ахмедова, до посинения доказывали, что сами слышали, как за камнем стены шуршала длинным платьем здешняя Дама в Белом. И как ни разъясняли им, что это бегают здоровенные крысы в картофеле-хранилище, они истово стояли на своем. Так-то вот!
Служил Пан Клык в сапежинских угодьях уже очень давно. При всех бывавших тут властях, режимах и народах: и при поляках, и при немцах, и при доблестной советской власти. А поскольку в имении вечно торчали вояки, то Буйницкий разбирался в тонкостях службы и нравах различных пород офицеров.
– Польское офицерское паньство – то ще-гольство,– голубоватые выцветшие глазки Пана Клыка уплывали куда-то далеко в прошлые годы.– Блеск были, а не офицеры. Все в позументах, в серебряных галунах. В сапоги глядеться можно. А уж конфедератка – произведение искусства: квадратом чуть вбок, козырек медью окован, тут – шитье, там – кокарда. Ну, шлем рыцарский, а не кон-федератка! Заглянуть паны добродии в казарму с утра, ну, не то, чтобы с рассветом, но еще с утра. Нашумят на солдат, холера ясна, для разминки глотки, и ближе к обеду никого. Уже пошли пить хлебную водку. И вновь до следующего дня никого не найти. Золото – не офицеры...
Причешет Пан Клык полупрозрачные се-денькие волосики, пробор обозначит и переходит к другому «паньству».
– Немцы – те другие, Вычищенные до стерильности, сдержанные. Словами не бросаются. Будто родились в мундире. Эти всегда на поло-женном месте. Стол в кабинете – тоже вычищен. На столе – ничего, только два-три телефона. В эти аппараты периодически отпускались немногословные указания, после который бегают другие. В казармах же всем заправляют унтер-офицеры. Бумаги? Нет бумаг на столах – ни одной...
Сделает паузу Юлиан Альбинович и подойдет к последней служебной характеристике:
– Наконец, пришли русские офицеры. Пшепрашам, радецкие. Постоянно бегают. Часами толкутся в казармах, часами заседают на совещаниях. Где только можно пристроить – на столах, на подоконниках, на полках – вороха бумаг. Прибежит в канцелярию русский, упадет за стол и ну – писать. Пишет, пишет, а бумаг все не убывает. Одна макушка из этой макулатуры виднеется...
Даже по прошествии стольких лет именно это вызывало неподдельное изумление Юлиана Буйницкого. Заканчивал он всегда одной и той же фразой:
– Йезус Крист! Дева Мария! Это сколько же томов великих сочинений за свою службу может написать радецький офицер?..
То-то, друзья мои. Есть в нас нечто такое, что заставляет людей всю жизнь удивляться.

[Sovet]

«НЕ ДЕРЖИТЕ РУКИ В
КАРМАНАХ»

Наши уставы, ребятки, – кладезь жизненного опыта. Каждый из нас добрых два десятка лет мочалит руками эти замечательные книжки, а, как говорится, воз и ныне там. Точно так, как говорит наш мудрый народ: век живи, век учись, а помрешь все равно дураком...
Вот кто из вас сразу, влет скажет, сколько статей в Уставе внутренней службы? Во-о! И я о том же.
Так вот, в этом самом уставе сказано, между прочим: «...военнослужащим запрещается держать руки в карманах одежды...» Скажите, кто-нибудь задумывался по большому счету над глубиной этого требования? Ясное дело – нет. А помните, обитал когда-то в училище лейтенант Володя Васенков? Тот, что батальонным комсомольцем сеял разумное, доброе, вечное, а по совместительству калымил печником в дачных коттеджах?
Ну, ясно, давненько это было, кто помнит, а кто и нет. Как раз Васенков-то до самых печенок, до мозга костей, так сказать, прочувствовал всю значимость этих самых строк. О нем и пойдет мой рассказ.
Володя был деловит, как воробей на помойке. И деловитость эту свою не забывал демонстрировать везде и всегда. По училищу он перемещался не шагом. Ни в коем разе. Непременно мелкой трусцой, плотно зажимая локтем тощую папочку из коричневого кожзаменителя, Было дело, носил он поначалу бюрократический портфельчик, да вышла у него с ним неувязочка: местные юмористы набили ему однажды этот портфельчик каким-то бумажным хламом. Так любезный Володя его таскал с загадочным видом добрую неделю, будто там нечто суперважное лежало. Наконец его при-нудили публично продемонстрировать содержи-мое. С того момента он возненавидел портфели, как явление, и срочно обзавелся демократической папочкой. Но речь у нас о требовании устава.
Как-то в очередной бессчетный раз направлялся он на службу. Забрался поутру в троллейбус нумер второй, уселся на диванчик в середине салона и придремнул, погрузив ладошки в карманы нашей комфортной шинели. Потому как перчаток у нашего комсомольского вожака не водилось. Не мне же вам рассказывать, что в довольствии их не числилось, а приобретаться они должны были за свои, за кровные. Вот именно это у Володи Васенкова и не получалось как-то. Наверное, был очень занят. Долго ли, коротко ли – подошла пора выходить. Подъезжали, значит, к любимой улице Суворова. Очнулся Вова, отлип от диванчика и выбрался в проход. Однако ж, рук из карманов своевременно не вынул – со сна очень уж зябко. И по закону подлости водитель троллейбуса даванул на тормоза перед остановкой. Наш Володя судорожно задергал руками, пытаясь выпутать их из карманов. Не тут-то было – застряли, значит, проклятые! А водила все жмет на тормоз! Володя пытается устоять. Пустое дело! Сделал один шаг, другой и, чтобы не рухнуть, засеменил вдоль троллейбуса. Скорость он успел набрать преизрядную, пока директрису ему не перекрыла стенка кабины водителя. С молодецкого разгона наш лейтенант всем Володей впечатался в железную переборку как раз в тот момент, когда троллейбус замер, наконец, на остановке и гостеприимно распахнул все двери.
Картина: к ногам оцепеневшим от суеверного ужаса обывателей серым кулем вывалился бравый лейтенант с обеими руками в карманах. Сердобольные граждане сволокли Вову прямиком в госпиталь, учитывая, что он совсем рядом с местом падения. Кроме побитой о недружественную переборку физиономии, Васенков еще и мозги встряхнул. Не особенно сильно, но заметно. А всему виной – незнание устава. Руки – и в карманах...
Так что, думаете на этом закончилось? Шалишь! Дальше – больше. Отлежал наш Васенков свой десяток дней в госпитале, подлечил ушибленное место и приободрился.. В один из выходных отправился он с приятелем – из статских – на мотоцикле подработать на каких-то дачках. Насколько помню – печки класть. Восседает Володя на заднем сиденье красной чешской «Явы». Одет, как рокер: анорака, хиповый шлем на ушибленной голове. Ремешок на подбородке. Все железно! И останавливаются они со своим кунаком на красном светофоре на площади Гедиминаса. Друг крутит ручкой газа, «Ява» фырчит на холостых. А у Володи руки от холода заходятся – перчаток-то как не было, так и нет. Ну, и что? Да то! Сует их Васенков, пока стоят на месте, в карманы брюк. Ах, хорошо! Кайф, да и только! И тут приятель на «зеленый» светофор врубает сцепление и – по газам. «Ява», сволочь этакая, прыгает, как и водится, вперед! При этом она ловко выскакивает из-под потерявшего всякую бдительность комсомольца, да еще чиркает его подножками по каблукам. Мгновением позже Володя приземляется на блестящую брусчатку точнехонько темечком – только осколки брызнули от его хипового шлема.
Подбежали блюстители порядка. И что они видят? Видят живописный пейзаж: на черном камне валяется молодой мужик с руками едва ли не по локоть засунутыми в карманы брюк. Вокруг – обломки мотошлема, а на мужественном, почти ковбойском, подбородке – пластиковый упор с ремешком. Без чувств и без одного зуба спереди...
Так-то вот!.. На своей башке Володя Васенков почувствовал строгость уставных правил. Ну, сказано же – запрещается держать руки в карманах одежды!..


КОРОЛЬ ВИЛЬНЮССКОГО
БИЛЛИАРДА.

У нас речь о титулованных особах, неких графах, уже шла. Должен отметить тот факт, что не только графы водились в нашем училище, но и короли. Ну, одного-то все знали – это Михаил Власьевич Король, да не о нем сейчас речь, а о короле биллиарда. Да-да, именно о короле биллиарда. А вы-то думали, что только в Санкт-Петеребурге они прописаны?! Все эти Платоны Дымбы...
Учился в Вильнюсском РТУ скромный па-рень с очень скромной фамилией – Шприцер. Да-да, Боря Шприцер. Что он – курсант, знали все, но вот увлеченности его не совсем представляли.
Заходит как-то раз Боря в канцелярию по острой необходимости. А там над жалкой кучкой банкнот не слишком большого достоинства исходит сплошной тоской его взводный командир.
– И что я вижу! – изумился, было, Боря. – Прямо-таки золотые россыпи. И отчего неземная грусть над приятным пейзажем?
Боря вообще был достаточно ловким, даже изворотливым парнем, в ротной системе очень нужным человеком и, в принципе мог так обра-щаться к Ване-взводному. Ну, взводный ему и поясняет: так, мол, и так; эта кучка денежек предназначена для архисложной внутриполитической проблемы. По требованию жены он должен приобрести ей более или менее приличную шубу. Но шубу шить – не шапку шить, даже если шить умело. А вот на такие финансы можно отовариться разве что комплектом «кондомов» удовлетворительного качества.
Боря Шприцер в принципе с ним согласился, но по челу его скользнула некая тень. Как бы мысли. И тут же подступил со своей заботой. Дескать, у меня тоже сложности, а потому имею обоюдовыгодное предложение. Кровь из носа, мне надо срочно в город. И при этом – на ночь, до самого утра, стало быть, а лучше на весь завтрашний день. Давайте ваши ржавые капиталы – я попробую что-нибудь сообразить со своим кагалом. Ну, взводный покуражился малость для блезиру. Мол, до утра, сложный процесс, у-у-у...
Но в командирском мозгу – заноза: это Боря, ведь он может многое. А вдруг прохиндей Шприцер как-то решит вопрос каприза жены. Короче, взводный Борю все-таки отпустил. Потом всю ночь крутился с боку на бок, пытался дедуктивными методами решить задачу: как же Борька за такие шиши добудет шубу.
Утро вечера, как известно, мудренее. Приходит командир в роту на следующий день – Бори нет. Та-а-к! Что поделаешь-коль увольнительная до восьми вечера, какой же умник припрется утром? Ждем-с...
Заходит после обеда наш командир в сто первый раз в канцелярию и что он видит? А видит он, что ждет его шуба, да еще какая! По разумению командира шубка та ни при каких условиях не соответствовала тому денежному эквиваленту, что он доверил курсанту.
Призывает он Шприцера пред ясные очи. Тот пришел в игривом настроении.
– И как шубейка? – вопрошает. – Сойдет?
– Откуда пушнина? – мрачно приступил к допросу взводный, предчувствуя спинным мозгом большой скандал. Ты что, ночью брал банк? Колись, Боря!
Боря стал, было, выкручиваться, пороть какую-то ересь, что ему кто-то что-то должен или обязан чем-то. Вот и благодарность... И так далее. Взводный кивал, кивал ему в тон песни, но все же картину прояснил мало-помалу.
В Вильнюсе в эти дни давала гастроли труппа заезжих профессионалов-биллиардистов. С юга. Они закрутили подпольный чемпионат на базе биллиардной нашего Дома офицеров. И, конечно, стали драть местных, как лыко с липок.
Впавшие в уныние местные рыцари шара и кия срочно отправили гонца к Боре, который, оказывается, пользовался известностью, как неповторимый спец. Борю морально накачали, и он согласился показать заезжим профи кузькину мать, чтобы, значит, помнили и уважали Вильнюс. Чтобы понимали – это вам не Бердичев. Вот для чего ему было нужно во что бы то ни стало в увольнение на сутки. Явился он в гарнизонный Дом офицеров и там дотла вычистил заезжих авторитетов от биллиарда. Посрамленные авторитеты расплатились, как положено. И Боря часть гонорара добавил к шубе для взводного. Шубе далеко не копеечной. Любил король вильнюсского биллиарда держать форс!
Служба, однако, у Бори Шприцера не сложилась. Верно говорят: если что-то мешает службе, надо бросить... службу. У Бори, видно, пошло раздвоение личности между биллиардом и войсками ПВО, а этого начальство вытерпеть не смогло. Как-то в «Красной Звезде» проскочила статейка о том, что Борис Шприцер становится королем уже Санкт-Петербургского биллиарда, принимая эстафету знаменитого Платона Дымбы, и при этом положив ба-а-льшой «шлагбаум» на радиотехнические войска. Так что из нашего любимого училища выходили не только боксеры-олимпийцы, но и короли.


«Я ЗНАЮ: САПОГ РУССКОГО СОЛДАТА БУДЕТ В
АВСТРАЛИИ».

Мы застали еще те славные времена, когда в училище преподавали офицеры-фронтовики. Больше других мне запомнился подполковник Дементьев – года до шестьдесят девятого он был нашим училищным топографом. Отношение свое к службе, ну, и наше обучение соответственно, он строил, памятуя войну. То есть сам был предельно собран и дисциплинирован, и занятия вел прямо-таки истово. От нас только шерсть летела клочьями на этой несчастной топографии. Гонял он всю нашу бражку по лесам и долам как надо. Чтобы, говорит, у местных бабок не определялись, куда занесла нелегкая.
К общей подготовке нашего брата, как офицера, Дементьев относился с неизменным скептицизмом.
– Вот нас готовили так, – нравоучал он, – что вам и не снилось. Да и то впросак попадали. Помню: во время войны отправил меня командир для привязки позиции на карте. Бродил я , бродил по какой-то лесной чащобе, воткнув нос в карту. Наконец, появились люди, палатки, среди которых я все привязывался к чему-то, пока вдруг не уловил говорок, явно не тамбовский. Хорошо, немцы тоже как-то на меня не отреагировали. Занесло, стало быть, меня сквозняком по карте малость не туда. Как ноги унес, до сих пор не понимаю. Просто не успели обратить внимания на меня, на зеваку. Да...
Походит, полюбуется на наши творения, повздыхает.
– А вот чего вы свои «приборы» по классам отпариваете, никак в толк не возьму?! – негодуя вопрошал он.– Всю воинскую и прочую науку вы должны изучать там, где воевать придется. На позиции надо, в лесу или во чисто поле... – тут у Дементьева звучал оттенок клича «На волю! В пампасы!» – Шрифты и почерки извольте отрабатывать не иначе, как на полевой сумке, на колене. Для вас должен быть разрешен один-единственный стол – это пенек... Если найдете... А вы тут дрыхнете среди стен!
Всяких лирических отступлений, для снятия напряжения, согласно канонам военной педагогики и психологии подполковник Дементьев обычно себе не позволял. Правда, мы знали одну его слабость и порой использовали в свою пользу. Ну, конечно, вы понимаете, что ни в коем случае не злоупотребляли этим...
Когда взвод уже совершенно не соображал, где на карте зелено, а где синё, кто-нибудь очень нежно, туманно этак, касался темы минувшей войны, русского солдата, непременно Иосифа Виссарионовича.
Тут Дементьев срывался немедленно. Куда девался педантичный топограф! Один за другим следовали доводы, на своем он стоял «до упора», хотя народ безмолвствовал. И высказывался наш топограф чрезвычайно энергично, даже бурно. Занимало все это минут десять, не больше, но и не меньше. Короче, контрольный опрос летел к черту. Но при этом люди были настолько увлечены, что даже забывали, для чего вообще был спровоцирован разговор.
Самое занятное, что заканчивал Дементьев каждое такое свое выступление одной и той же фразой. Точь - в - точь как римский сенатор Катон. «Я знаю, – провозглашал подполковник, – что сапог русского солдата будет в Австралии!..» Почему именно в столь неожиданном месте появится наша кирза, Дементьев никогда не разъяснял.
Надо сказать, топограф искренне уважал курсантов, особенно обладавших картографическими способностями. Как-то раз он привлек группу ребят для составления топографической карты учебного полигона училища. Конечно, придирчив он был до тошноты, однако, когда карта была все же исполнена, остался настолько доволен, что даже заулыбался, хотя улыбки у него раньше никто не видывал. Всем участникам Дементьев щедро выставил отличные оценки и персонально одарил каждого уникальным подарком – чешским ластиком знаменитой фирмы «Кохинор» размером в два спичечных коробка...
Не повезло, правда, Дементьеву со званием. В назначенный срок получил он полковничьи погоны. Однако, покрасовался он в них совсем не долго, до ближайшего июня, когда начались практические занятия в его любимом поле. Во время этих самых занятий в обстановке, приближенной к боевой, наши бравые засранцы... пардон, курсанты, утопили в какой-то речушке лист секретной топокарты. Ну, сами понимаете, вместе с картой уплыла одна из звезд с погон нашего Дементьева. Что? Куда уплыла? Да направление одно – к ядреней Фене. Такова, ребята, вся наша воинская жизнь. Не ты, так – тебя...

[Sovet]

А ТЫ - НЕ ЛЕТЧИК...

Ожидали мы как-то в училище прибытия нового замполита. Было это в те радужные времена, когда я с товарищами под звуки «Прощания Славянки» бодро двигался к заветным лейтенантским звездам. Конечно, прибытия новой политической величины мы воспринимали с известным философским спо-койствием. Батальон есть батальон, а рота – это ро-та, сами понимаете. Но все же...
И вот замполит прибыл. Как водится, представили его личному составу, то бишь курсантской братии. Пред ясные очи юнкеров предстал мужичок в авиационной форме. Роста совсем невеликого, но коренастый. Фамилия же для политработника очень примечательная – Католиков.
Физиономию он имел копченую в самом прямом смысле этого слова. Но самое замечательное в облике борца за светлую идею заключалось в его ушах. Уши его были... э-э-э... как бы это точнее... точнее от ушей были одни останки. Останки выглядели оплавленными и местами скрюченными. Одним словом, опалены каким-то беспощадным пламенем.
Поскольку поверх огарков ушей голубел околыш лихой авиационной фуражки с крылышками на тулье, то получила порцию масла в огонь и неутомимо заработала беспредельная курсантская фантазия. Помню, как, глядя на остатки политических ушей, выступавших из-под фуражки, батальонные «айзеки азимовы» мгновенно создали эпопею о боевом летчике Войск ПВО, выходившем на перехват воздушного супостата в невероятных погодных условиях. Конечно, рассуждали патриоты, наша боевая техника – ого-го, но случается всякое, особенно если бушует стихия. Бесстрашный пилот горел вместе со своей верной машиной, уводя ее от беззащитных старцев, женщин и прильнувших к их груди нежных младенцев. Так этот слух пророс и укоренился в батальоне, увлажняя взор курсантской братии при каждой проповеди замполита. Католиков – воздушный ас, списан-ный в наши замполиты после катастрофы. Тем временем ас развивал бурную политико-воспитательную деятельность. Он оказался суетливым малым, ни при каких обстоятельствах не расстававшимся с сигаретой, постоянно чадившей в зубах. А потому Католиков был прокурен, прокопчен до бурого оттенка качественного свиного окорока. Из его кабинета целыми днями доносился пулеметный стук пишущей машинки, являвшейся тогда редкостью в батальонах. Католиков был обладателем удивительного механизма, имевшего какое-то странное устройство – в нем от кнопок к рычагам тянулись какие-то не то шнурки, не то веревочки. Ясное дело, скорее всего от парашюта, рядили служивые. Истребитель был единственным замполитом, который лично распечатывал для рот планы мероприятий выходного дня...
Но ослепительная звезда славы Католикова внезапно сорвалась с бархатного небосклона. И как ни печально в этом развенчании повинен был сам доблестный замполит...
В общем, дело складывалось так. Католиков частенько для усиления своих воспитательных тезисов в собственной канцелярии размахивал и пыльно хлопал по столу какой-то в меру толстой подшивкой газет. По габариту вроде бы многотиражкой. Первое время мы полагали, что он потрясает информацией о своем подвиге. Однако ларчик открывался гораздо проще.
На поверку лихой летчик был совсем не летчиком, а... штатным корреспондентом той самой многотиражки, из которой он периодически выколачивал пыль об стол. Как-то раз получил он задание пойти туда, не знаю куда, принести то, не знаю что. И пошел наш спецкор вынюхивать искомый материал. Каким-то сквозняком занесло его в ангар. Стал там Католиков ошиваться. Долго ли коротко, только настал момент, когда подкатило ему под горло непреодолимое желание засосать табачного дыма. Поскольку политработникам, да к тому же еще и газетчикам, все можно, то и запалил он бычок прямо не отходя от кассы, то есть прямо в ангаре, вопреки всяческим запрещающим инструкциям. Ну и запалил. Какой там оказался рядом баллон, точно известно только тамошним мастерам-умельцам. То ли был он нужен для обслуживания бортовых ракет истребителей, то ли для сварки мусорных ящиков – неясно, история об этом умалчивает. Важно то, что сигарета эта корреспондентская сдетонировала, и героического спецкора выволокли из ангара без ушей. После этого, дав отдышаться от потрясений, отправили подальше от огнеопасной авиации, полагая, что в радиотехнических войсках взрываться и гореть нечему. А уж если и сядет где-нибудь на высоковольтный кабель, то печеные «помидоры» не так заметны, как уши.
Эти тонкости, конечно, дело командования. Но самое трагичное, что исчез миф, испарилась ле-генда. Католиков, вечно обсыпанный табачным пеплом, как-то уменьшился в размерах и стал лишь формальным начальником, которого устав требует во что бы то ни стало уважать. А ведь как хотелось вождя-героя...


С ВАЛЕНТИНОЙ ОРОБЕЙ
ЛУЧШЕ НЕ РОБЕЙ.

Конечно, жизнь наша часто напоминает известный раздел журнала « Крокодил» под названием «Нарочно не придумаешь». То караульный ошалеет и как малохольный начнет палить из автомата куда не следует и как не следует. А то еще жена какого-нибудь капитана в сердцах сковородку припечатает не по прямому назначению. Суета сует и всяческая суета, как говаривал один древний.
Я хочу вернуться к нашему учебному процессу, как явлению не только серьезному, но, знаете ли, весьма витиеватому. Порой такие пируэты случаются, не хочешь – вспомнишь.
Как-то шел уже среди нас разговор о кафедре математики.
Речь вроде бы шла о случае на экзамене у Миры Леонидовны Петровой. Ну, ребята, скажу я вам, будь все, как Мира, командиры спали бы сном невинных младенцев, без кошмаров и подергивания ножкой. Однако, строгая эта научная дисциплина имела на своей кафедре не только добрейшую Петрову. Водились там и другие особи. Преподавала там самую высшую математику и Валентина Ивановна Оробей. Конечно, у нее не было научных задвигонов, как, скажем, у белобрысого доцента Голосова, но женщина она была под стать учебному предмету: значит, строгая, безо всяких там особых сантиментов с курсантской братией. Командирских кровей была женщина. Естественно, как преподаватель Валентина свет Ивановна вызывала у школяров повышенную робость. Особенно это относилось к курсантам, начинавшим торный путь в училище. У которых, значит, пилотки висели на ушах. Причем робость эта доходила у них прямо-таки до нестабильности задневыхлопного сопла.
Так вот, значит. Однажды, в самый что ни есть ординарный день проводила Валентина Ивановна занятие на этом самом первом курсе. Лекцию. Естественно, курсанты изо всех сил пытались уразуметь какую-то математическую кабалистику. Напряжение в мозгах – не передать. Представьте себе полновесную утреннюю физзарядку для почти еще домашнего сопливца, рычание загоняющих в строй сержантов, а потом поспешное собачье хватание завтрака в столовой. Что в этом случае бывает? Правильно! Всякий приличный и уважающий себя агрегат имеет предохранитель. При перегрузке предохранитель этот должен отключить систему. Чтобы, значит, дым не повалил. И система, то есть наш школяр, дремлет, находится в режиме ожидания. Но секрет весь в том, как дремать следует, а как дремать нельзя ни в коем случае.
Возьмем, к примеру, тертого калача, не раз перемолотого в сессионных сражениях. Ну, скажем, третьекурсника. Этот как дремлет? Ноги умело расставит под столом, где-то на ширине плеч. И образует он ими вкупе с собственной задницей жесткую математическую фигуру – равносторонний треугольник (математика – не тяп-ляп!). Спину он при этом расположит как бывалый подхалим – и согнет как надо, и в ней, родимой, создаст привлекательный комфортный изгиб. Голова задумчи-во этак наклонена: вроде бы и в тетрадь взирает, вроде бы и на преподавателя любимого. Одним словом, придраться куда сложнее. Ну, разве только ручка слишком долго выписывает кренделя на одном месте... Но это уже тонкости.
А что первокурсник? Прямолинеен, как хорошая указка. Что с него взять?! Обвиснет весь, как кисель, даже губы выделывают неприличное «Плям-плям». Вот именно таким образом, на занятии, на лекции Валентины Ивановны, один такой чудак обмяк полностью и даже засвистел носом. Оробей его, конечно, засекла, как егерь зайца. Подходит она к столу и громко этак вопрошает: «В чем дело, товарищ курсант?» Да при этом еще любезная наша Валентина Ивановна с ужасающим треском хлопает по столу какой-то там линейкой или указкой, что ли. В сердцах, значит.
Что уж там снилось этому будущему стратегу – история умалчивает. А на деле, от неожиданности он своей персональной задницей издает оглушительный, на всю аудиторию залп... Мало того, будто сраженный этим залпом одновременно срывается с лавки и с грохотом улетает под стол... Я же говорю – балансировки никакой. Отсутствует напрочь!
Валентина Ивановна побледнела до нехорошей прозелени и сумела только сдавленно прошипеть: «Вон!» Ну, не способна она понять всего юмора возникшей ситуации! Кусок лекции был варварски скомкан...
В преподавательской она дала волю эмоциям и с негодованием изложила соратникам возникшее математическое противоречие. Конечно, с кафедральной когортой немедленно сделались судороги и припадочный хохот, но Оробей это не смягчило. « Вы думайте, что хотите, но я этого вонючего пердуна во второй семестр не пропущу», – поставила в итоге точку Валентина Ивановна...
Как уж там обстояло дело дальше, я не знаю, Валентина Ивановна все же человек отходчивый. Тем не менее, факт этот, друзья, имел место и вызвал необычайное оживление во всем училище – от старших до младших его обитателей. Так-то, вот.


ПАТРУЛЬНЫЕ В КАТАКОМБАХ

Конечно, невозможно недооценить важность разных сторон нашей служебной деятельности. Как сейчас принято говорить – службы войск. Давайте о ней и вспомним.
Начну я с катакомб. Ничего странного в этом нет. Катакомбы, к вашему сведению, есть не толь-ко в Одессе или там в Керчи. Если хотите знать, имеются они и в нашем училище. Не верите? Так вот какая история случилась с воспитанниками Германа Кольенена, когда он в бытность капитаном командовал курсантским взводом.
Дело было так... Стояла зима. Взвод Германа Кольенена заступил дежурным подразделением по училищу. Ну, и что, скажете вы? Эка невидаль! Однако, вся прелесть ситуации заключалась в том, что помощником дежурного по училищу оказался не менее известный взводный капитан Вальдемар Медянников. Кто из командиров взводов не знал, что это были две конкурирующие фирмы?!
Как и положено, по инструкции, после двадцати двух часов закрутилась вертушка патрулирования внутри училища, дабы, значит, супостат не просочился в расположение, и, наоборот, некоторые аборигены через него же не рассеивались по вильнюсским просторам.
Надо ли вам, друзья, пояснять, как в наши нехлопотные времена относятся к патрулированию курсанты? Да, правильно – несерьезно. Вот и на сей раз, среди ночи, в самую собачью смену бродили по морозу двое сердешных, пытаясь настроить на что-нибудь звучащее нелегально прихваченную на маршрут «Селгу». Настроили, конечно, однако, слушалось как-то паршиво, потому что морозная зимняя ночь в Прибалтике – это, я вам скажу... Короче, в зад задувало немилосердно. Ну, курсанты народ практичный, и выход был найден довольно быстро. Если уж говорить точнее, то вход. А с ювелирной точностью целеуказания – то люк колодца теплоцентрали. Решение принималось по-военному энергично: служба снисходительная, башку не оторвут, маршрут – не волк, в лес не сбежит, потому – вперед, погреться!
Сказано – сделано. Люк с отколотым краем отдраили, по скобтрапу погрузились в насыщенную теплоту и лючок придвинули, аккуратненько так, на место. Дырка есть, ни за что не угоришь. Внизу благодать: здоровенная горячая труба обмо-тана кошмой, прямо восточная тахта, немыслимая роскошь!
Но полному ажуру всегда мешают побочные обстоятельства. На ночной проверочный моцион нелегкая вынесла того самого Вальдемара Медян-никова. Он было уж нацелился на топчан в дежурке, да вовремя не прошел по тропе войны с про-верками, а дежурный заартачился и выпер его для исполнения. Слегка раздраженный выдающийся взводный послонялся по сонным ротам, привел в состояние стрессовой бдительности увядших дневальных, удостоил лицезрения качество чистки ротных туалетов и, наконец, направился, было, в дежурку, к заветному топчану, да призадумался. Ему показалось, что на горизонте ни разу не промаячил четкий силуэт патрульных. Тем более, что патрульные имели происхождение от взвода, подчиненного лучшему сопернику – Герману.
– Ну, я вас...– пробормотал капитан Медянников, почувствовав запах паленого.
Спать ему сразу расхотелось. Не то, чтобы он возжелал вульгарно нагадить товарищу по оружию, но подчеркнуть ничтожество конкурентов не было лишним. Потому двинулся Вальдемар прямиком к деревянному фасаду библиотеки, где чаще всего ютились патрульные, в надежде укрыться от пронизывающего ветра. Недреманного ока училища тут, однако, не оказалось. Вальдемар здраво предположил, что босяки попросту смылись в роту и уже почивают в своих роскошных постелях, в то время, как он мотается по промозглым тротуарам родного училища. Он ринулся в дежурку, в ловчем азарте предвкушая переполох в стане мазуриков.
И тут, пронзая насквозь сиреневую рощу, лишенную зимой романтической листвы, Вальдемар оказался в роковой близости от упомянутого люка. Его изощренного слуха коснулись какие-то замогильные звуки, проистекавшие как бы из-под земли. Невнятное бормотанье, вздохи, не-то мяуканье, не-то плачь. Поначалу под шинелью у Вальдемара строем пробежали мурашки – снизу вверх, потом опять от погон к сапогам. Но ноги, повинуясь служебному инстинкту, затормозили, и в сознание пришло просветление.
– Вот вы где патрулируете, субчики, – сказал капитан сам себе.
Медянников огляделся, и его немедленно осенило – вот ведь оно, орудие его возмездия! Взор остановился на здоровенном валуне, обычно носившем наименование реликтового, что приютился среди озябших зимних кустов.
Летом валун исполнял обязанности экзотики, а сейчас сиротливо стыл на снегу, как качели зимой.
«Моя шутка, Гера, – это тебе не кнопка на стуле»,– пробормотал Вальдемар, обхватывая валун. Он с трудом перекантовал камень к люку. Затем торжественно поставил последнюю точку, накатив груз с легким рокотом прямехонько на крышку люка. Отряхнув перчаточки, Медянников зашагал в дежурку легкой походкой человека, исполнившего свой долг…
Внизу не сразу поняли, что случилось. Когда вверху что-то скребануло, сибариты немного попререкались друг с другом: кому, мол, лезть по скобтрапу на разведку. Кинули на пальцах. Проигравший докарябался до верха и хотел горбом поддеть люк. Не тут-то было! В одиночку не получается, а вдвоем сюда по скоб-трапу не влезть. Первые пять минут оба изощрялись в ненормативной лексике. В итоге они впали в состояние сонного ступора, из которого их вывел голос родного капитана Кольенена, которого подняли по тревоге в связи с таинственным исчезновением двух ценных единиц личного состава.
Ну, конечно, большого скандала не было, потому как пропавших обнаружили достаточно быстро. Но Герману Кольенену не надо было говорить об источнике проблемы, стоило только ему посмотреть на физиономию Вальдемара Медянникова, активно осуществлявшего поиск.

[Sovet]

ДОЛГ ПЛАТЕЖОМ КРАСЕН

Вы думаете розыгрыш, что устроил Герману Вальдемар Медянников, так и сошел ему с рук, канул бесследно в небытие? Ничего подобного! Герман оказался в больших должниках, а уж платить по долгам офицер обязан. Дело чести, как-никак! Ну, конечно, в наших командирских буднях полно такого, когда можно буквально накласть в карман. Ну, скажем, поймать там самовольщика, заснувшего на заборе, или разиню-дневального, валяющегося на спортивных матах. Так ведь все это – дешевка. Это все равно, что просто плюнуть себе на сапог. Неэстетично.
Но все же настал момент, когда перед Кольененом забрезжила на горизонте полоска удачи. Помог этому чистый, как родниковая вода, случай. Как у нас говорят: пеленги сошлись в точку: и Герман заступил дежурным по училищу, когда в карауле стояли курсанты Медянникова. Как кондор кружил он вокруг, кружил и, наконец, понял, как можно подловить ребяток из конкурентного взвода.
Засек он, что разводящий на один пост сам смену не водит, как бы брезгует. Под охраной там стреляные гильзы от сигнальных патронов, да полевые кухни. Сокровища, прости Господи!
Шел разводящий туда, где была техника, где были радиотехнические войска. А к полевым кухням да пустым картонным гильзам заявлялся их благородие караульный, совал два пальца в рот и свистел. Сигналил, стало быть, что уже пора и можно меняться. Ты, мол, уходи, я уже тут. Один с поста уходил, а второй начинал охранять и оборонять объект. Вот так, ни много ни мало! Как уж это засек Герман Кольенен – это его профессиональный секрет, но вспомнил он о нем к месту. Рассчитал он время, подходит к границе поста минут этак за двадцать-тридцать до смены часовых, пока, значит в карауле тишь, гладь, да Божья благодать. Проверил: все тихо в гнездовье, то бишь в карауле. Ну и ладненько!
Сует Герман два пальца в рот и свистит в сторону поста. Сам стоит в тени и смотрит. Так, от постового грибка отклеилась унылая фигура, извлекла из подмышки свой карабин и пристроила его на богатырском плече на ремень. И поплелась эта фигура прямо к столу для заряжания оружия. Герман терпеливо выслушал, как курсант бренчал крышкой магазина, как ссыпал патроны в карман шинели и, топая сапогами, прошел к двери в караулку. Позвонил раз, позвонил два – наконец кто-то из бодрствующих лязгнул щеколдой и впустил часового внутрь.
Кольенен замер – вот сейчас наступает самый критический момент. Сержант – начкар – сейчас осознает, что дело неладно, спохватится: откуда это вдруг парень с поста тут взялся, какая-такая сила принесла его с поста в неурочное время. Начнется каша, а тут и я, в белом мундире, среди вас , которые сплошь в говне…
Прошли две, три минуты. Благостную тишину над училищем не нарушали никакие грубые звуки. Покой.
Герман хмыкнул и решительно направился ко входу. Надавил пупочку звонка. В смотровом глазке мелькнул и исчез бдительный глаз. Внутри малость пошушукались, дверь открылась, и в меру помятый начальник караула доложил, что у него, мол, в карауле ничего не произошло.
– Ну и ладно! – согласился капитан.– Хорошо, что не произошло. Давай мне разводящего, хочу посмотреть, как там – на постах. Проверять, так проверять. Эка невидаль. Разводящий взял одного, очень бодрствующего караульного, и они пошли.
– Начнем с ближнего,– предложил Кольенен, разводящий оживился – видимо, капитан не потащится на третий пост за углом. Прошли к знакомому посту – тишина…
– Крепко спит! – съязвил Герман. Разводящий гулко откашлялся. Вышли они на постовой простор – никого и тихо.
– Что-то твоего караульщика не видать,– буркнул Кольенен,– украли его что ли? Прямо с "ружжом"?
Разводящий начал заметно меняться в лице даже в свете прожектора. Часовой исчез, оружие – тоже.
– Быстро в караульное помещение! – стальным голосом приказал Гера. – Караул – в ружье! Сейчас будем докладывать дежурному, а потом генералу…
Разводящий оставил на посту совсем проснувшегося курсанта и, путаясь в шинели, помчался в караульное помещение.
Когда Кольенен вошел в караул, там уже последние курсанты ошалело заскакивали в строй.
– Так, – строго произнес Герман.– Начальник караула! Кто был на посту?
– Гончаров…– проблеял начальник караула.
– Я,– вдруг сонно раздалось из строя
Среди окаменевших в строю соратников стоял абсолютно живой и абсолютно невредимый утерянный коллективом часовой. И было видно, что восстал он не из преисподней, а не иначе как с караульного топчана.
И глядя на него, Герман все глубже осознавал все величие своего триумфа.


КАК ПОМОЩНИК ДЕЖУРНОГО ВЫПАЛ В ОСАДОК

Прежние командиры, как видно, обладали невероятным чувством юмора. Ну, уж коль зашел разговор о проверках бдительности службы, поделюсь впечатлениями. Ясно, что без хорошо поставленного суточного наряда не то, что воинской части, а вообще - армии не будет вовсе. Одного только никогда не мог понять: нужно ли делать эти внезапные налеты, будто орда какая-то набег совершает. Главное, я считаю,– это бдительное бодрствование дежурного по части и умение делать то, что надо и когда надо. А потому дежурный по училищу и его помощник должны все видеть и направлять службу, ибо отлов крамольников не главное. Отлов чреват опасными неожиданностями.
Помните Юру Безродного? Ну, того, что был изгнан из преподавателей за несдержанность? Заявил как-то на консультации в одном взводе, что на экзамене он их всех "поимеет". Это обещание ему дороговато обошлось. Ну, да речь не об этом.
Майор Юра был азартен в деле глубокого говнокопания. Заступая в наряд по училищу помощником дежурного (это был его предел) он давал простор своей, ну прямо-таки нездоровой, страсти подкрадываться и хватать. Как у игрока в казино – что бы ни делал, ноги все равно к зеленому сукну приведут. Так и Юра. Но должен вам заметить, это у него здорово получалось! Или повально спящий наряд накроет, или вот в восьмой нашей роте целое стадо собутыльников выловил. Ведь уже и смылись тогда от него сердешные через окно в канцелярии, где ремонт делали. Но один, как назло забыл там свои замызганные портки – очень уж жаркое было тогда лето. Они, шаровары эти, всех их и сгубили. Ведь Юра не поленился поднять по тревоге всю роту и нашел супостата в строю без штанов ( чего этот дурак вообще в строй встал – не понимаю), а Юра стоял с вещдоками в руках.
Короче, грозен был Юра бесспорно, хотя росту был небогатого. И все же новичку в нашем учебном заведении надо налеты делать с умом… Но Юра из врожденного упрямства считать зеленым себя не хотел, а потому однажды дотопался. Дело было так…
…Будучи очередной раз помощником дежурного по училищу, Юра как всегда выбрался на ночной моцион. Дежурный тому и рад был – гуляй, приятель, бди на здоровье, самому же дежурному кроме караула слоняться нигде не надо будет.
Ну, Юра пошастал по ротам, привел в боевое состояние расслабленных дневальных, проверил чистоту фановых, то бишь сортирных, труб на метр в глубину, пора бы и в дежурку идти. Однако, широкая его натура не получила искомой дозы адреналина, ибо служба в ротах как назло была не такой уж скверной, случается такое. А поскольку полезного груза какашек не было набрано, то по философии Юры Безродного ночь была прожита совершенно бессмысленно, просто зазря прожита.
И тут нечистая сила качнула ему фонарем над малозаметным входом в седьмую роту, что размещалась в здании с чугунной доской на фасаде. Мол, памятник архитектуры и всякое такое. Вот тут Лукавый и шепнул Юре на ушко: просочись туда, просочись, увидишь, как оно охраняется, сооружение это…
Юра вошел бесшумно, как профессиональный домушник, и тут мощная пружина двустворчатой двери всаживает его в тамбурок при входе. Юра едва успевает принять тяжеленную створку семнадцатого века на свой закованный в шинель зад, чтобы не громыхнуло вдруг об косяк, чтобы, значит, сохранить инкогнито. И очутился наш искатель приключений в кромешной тьме, потому что извращенцы-дневальные то ли лампочку подвывернули, то ли просто вырубили эдээс выключателем.
Безродный понимал, что лестница обязательно должна быть. Она не может не быть! И всего-то четыре-пять ступенек, но есть. Он пошарил перед собой правым сапогом. Ага, есть! Нащупал первую ступеньку и двинулся наверх, умело страхуясь о невидимую стенку правой рукой в элегантной перчатке. Шаг – тихонечко так… Второй – хорошо…
И вдруг, где-то на четвертом шаге левая нога его проваливается в невесомую пустоту, и с коротким, но очень энергичным воплем Юра Безродный заваливается в адскую темень. Полет его был недолог и закончился он ужасающей какофонией грохочущих ведер и звенящего майорского мата.
Свет реанимировался немедленно. Взору выскочивших дневальных предстала незабываемая картина – в невероятном скопище грязных половых тряпок, мусорных ведер, лопат и мётел ворочался, показывая довольно новые подошвы хромовых сапог, невысоконький, но плотный майор.
А виной-то всему неопытность этого самого майора. Ведь лестница памятника гетманской архитектуры была кривой. Она круто изгибалась винтом влево, и ее ступени, широченные под правой ногой, не оставляли никакого шанса зацепиться ногой левой. Вот именно туда Юра в темноте и поставил свой дежурный сапог с завидной твердостью человека, уверенного в своей правоте. И конечно незамедлительно выпал в закуток, где хранился так называемый уборочный инвентарь известного набора и кондиции.
Когда усердные дневальные выпутали Безродного из узлов мокрых и грязных тряпок, бешенству Юры не было предела. Однако, сам же и виноват – здание старинное, со всякими подвохами. На то и гетман был… А ведь мало ли что в темноте могло таиться…


ПЕРВАЯ ПОВЕРКА В ПЕРВОЙ РОТЕ

Недаром ведь, братцы мои, ходит такое утверждение, что армия – это здоровенный колхоз. Чем больше находишься в рядах нашей несокрушимой и легендарной, тем чаще встречаются знакомые фамилии, а часто и знакомые лица. И уж конечно все меньше удивляешься нагромождению самых неожиданных фамилий.
Помните лето семьдесят первого года? Тогда училище пережило свои средние века и вступило на рубежи высшего. Когда тем летом позади осталась сутолока вступительных экзаменов, штаб войскового приемника начал отливать в бронзе новенькие роты будущих инженеров со специальным военным образованием.
Командиром роты номер один самого первого высшего набора стал наш любезный Константин Петрович Селиванов.
И вот роты слеплены наживо. Командиры выходят их принимать. А лето того года, надо вам сказать, выдалось ну совершенно не прибалтийское. Самарканд какой-то, а не Литва. Жарища – градусов тридцать, не меньше. Зудят пчелы, кузнечики стрекочут, от сосен горячей смолой тянет. На асфальте стоять – никакой мочи нет. Построили народ на футбольном поле, на остатках травы.
Костя Селиванов – цвета свекольного, то и дело свой крутой полированный череп платком промокает. Между лопаток – темный подтек, промокло все насквозь. За спиной вождя маячат два взводных – тогда было по двое на роту – лейтенанты Кудинов и Лисовенко. Кудинов солидарен с ротным – тоже потеет изо всех сил. Худющий Лисовенко – сухой: ему жара-не жара, все равно потеть нечем…
Константин Петрович окинул бонапартовским взглядом стоящую перед ним разношерстную и разноцветную братию – новичков еще не переодели в форму. Достал он из кармана несколько листков со списком роты. Списки ему выдали не отпечатанные, а написанные от руки одним из грамотеев штаба войскового приемника. Ясное дело, что это за списки…Костя прокашлялся и приступил к торжественному оглашению списочка.
Зычно звучит очередная фамилия. Откликаются на нее с разной степенью воодушевления и жизнерадостности. Одни с некоторым сомнением представляют себе строевое будущее, другие, наоборот, ликовали, что удалось пробить все преграды и поступить.
И вот, в очередной раз произносится зычное:
– ГОВНИР…
Повисает тишина. Костя переводит дух, упирает ноготь в строчку и повышает уровень сигнала:
– Я говорю: ГОВНИР!
Вновь значительная пауза. И в этой тишине, над пчелиным зуммером, под автоматными очередями кузнечиков раздается робкий голос из внимающей массы:
– Простите! Наверное, это я, только фамилия моя – ЖОВМИР…
Костя снял фуражку, сморгнул и попытался унять мокрым платком обильный пот и эмоции. Помогло плохо, но глядит – в бумаге и впрямь – Жовмир теперь, хотя, с другой стороны, если взглянуть на натуру – все равно Говнир: маленький такой, да еще и рыженький.
Селиванов срочно применил аутотренинг – то-есть мысленно прочитал наше офицерское заклинание: А не пошли бы вы все на…, в смысле на хрен! Как всегда помогло, отпустило. Уравновесил он нервную систему и вновь принялся разбирать иероглифы.
Очередную проблему создали представители армянского народа. От фамилии с пятью согласными подряд Селиванов едва распутал язык от узлов. Худющий МКРТЧЯН передал эстафету крепышу МКРТУМЯНУ, которого Костя упорно принимал за однофамильца Мкртчяна.
Перейдя к славянским массам, Константин Петрович приободрился и взял заметный разгон. Тем заметнее было, как он споткнулся и пухлые его щеки стали наливаться предельной яркостью. На бумаге явно значилось: СИРОШ…
Ротный поманил Лисовенко, каменно молчавшего сзади, и ткнул пальцем в ЭТО. Тот посмотрел в лист, взял в руки, покрутил, на всякий случай протер очки и не совсем уверенно произнес: « СИРОШ…»
В ответ из строя прозвучало жизнерадостное «Я!» Слава тебе, Господи! Угадали! Остаток поверки прошел на терпимом эмоциональном уровне, и инсульт все же миновал Селиванова.
Вечером, нещадно пиная сапогом ящик, обозначавший в палатке стол, Константин Петрович дал волю эмоциям и орал:
– Твою мать! Ну и сраная рота досталась! Одни Говниры, да Сироши!
Но Селиванову вполне резонно возразил рассудительный товарищ по оружию Саша Глуходедов:
– Не надо крови, Костя! Могло быть значительно хуже. Страна-то у нас о-го-го какая, в три обхвата. От синего моря, до синего моря. И турок можно найти, и на грека наступить. Мог ведь попасться тебе, допустим, товарищ Сракокакис или пан Пшиебецкий – тут бы ты еще громче визжал бы. Ходил бы и всех спрашивал: А не дурак ли я? А так, все – в пределах, Костя. Проснись и пой…