Зарегистрирован: Oct 15, 2007 Сообщения: 359 Откуда: Вильнюс
Добавлено: Пт Июл 20, 2012 6:20 pm Заголовок сообщения: Материалы Светланы Афанасьевой о поэтах -эмигрантах.
Интересные материалы прислала для данной темы Светлана Ивановна Афанасьева из Симферополя .
С её разрешения мы начинаем публиковать их в данном разделе на Форуме нашего сайта.
Благодарим Светлану Ивановну за предоставленные материалы.
Крым в судьбе и творчестве поэта первой волны русской эмиграции Юрия Терапиано
В литературном процессе и культурной жизни первой волны русской эмиграции, которые стали предметом пристального изучения и осмысления на рубеже XX и XXI столетий, видное место принадлежит поэту, прозаику, переводчику и литературному критику, организатору и участнику ряда литературных объединений Парижа, автору мемуаров Юрию Константиновичу Терапиано (1892, Керчь – 1980, Ганьи, пригород Парижа).
Публикации французского слависта Р. Герра (Ницца), И. Одоевцевой (Париж, Ленинград), Е. Евтушенко (Москва), И. Невзоровой (Москва), В. Лаврова (Симферополь), В. Миляновского (Керчь), В. Леонидова (Москва) и др. открыли широкому читателю это «новое имя». Вместе с тем, собственно в литературоведении лирика Ю.К. Терапиано до сих пор является предметом обзорного рассмотрения, а анализ отдельных сборников, текстов, мотивов еще ждет своих исследователей.
Целью данной статьи является выявление крымского контекста реализации концепта «дом», уточнение ключевых субконцептов и концептообразующих символов (И.В. Постолова) в поэзии Ю.К. Терапиано.
С учетом того, что концепт-анализ текста включает в себя как литературоведческое, так и лингвистическое, культурологическое, философское направления, нами использовано понимание концепта как многомерного ментального образования, которое представляет собой составную часть культурной памяти любого объёма и является выражением индивидуальной мировоззренческой позиции автора.
Юрий Константинович Терапиано принадлежал к поколению поэтов первой волны эмиграции. На родине он успел сделать только первые шаги на литературном поприще, участвовал в Гражданской войне в составе Добровольческой армии, эмигрировал и добился признания уже на чужбине.
В его судьбе были счастливое детство в приморском городе Керчи Таврической губернии, интеллигентная семья, учеба в Александровской гимназии, увлечение археологией, античностью и литературой.
Греческие корни, богатая история одного из старейших городов мира не могли не оказать влияния на формирование концепта «дом» в поэтическом дискурсе Ю. Терапиано. Дом для него – это, прежде всего, духовное пространство, средоточие традиций. В реализации концепта «дом» в этом значении важная роль отводится субконцепту «Крым/Таврия». Пример данного субконцепта находим в стихотворении «Пантикапея», посвященном родному городу. Экзотическая и притягательная природа северо-восточного Крыма, древняя история Пантикапея (Παντικάπαιον), основанного выходцами из греческого города Милета в конце VII в. до н. э., дается поэтом в эллинском дискурсе: «Сияющая, мраморная, в воду / Нисходит пристань кругом, как венец. / Привязанные лодки на свободу, / Качаясь, рвутся с бронзовых колец. / Вверху амфитеатром синим горы / Теснятся в небе, и Тезеев храм / Готов принять процессии и хоры, / Идущие к аттическим богам» [4]. Художественно-выразительные средства лирического стихотворения, утонченно-образованный, изящный стиль свидетельствуют об увлечении поэтом историей и культурой древней Эллады и Таврии, умением видеть и понимать сущность настоящей красоты. Крымские реалии напоминают лирическому герою Грецию, незримыми нитями связывают его с родиной предков и позволяют утверждать, что «Эллада в скалах Таврии нетленна» [Там же]. Как составляющие главного концепта «дом» субконцепты «Крым/Таврия» и «Эллада» в индивидуально-авторской картине мира Ю. Терапиано тесно переплетены.
Характерные приметы крымского топоса мы находим и в стихотворении «В Финляндии, где ездят на санях…», воссозданные с помощью ретро-картин: «В скалистой Таврии, где мальчиком, как взрослый, / С Горацием иль с Гоголем в руках / Сидел я на кургане утром ранним…» [9]. Очарование таврических степей, древние курганы, скалы, «дикая вольность» украинских казаков, незримый дух Италии, витающий над крымскими берегами, дают лирическому герою ощущение внутреннего спокойствия, сопричастности с историей и Вселенной. Релевантное значение концепта «дом» - «личное пространство человека, место внутренней свободы.
В формировании концепта «дом» в значении «духовное пространство», «средоточие традиций» в поэтическом дискурсе Ю. Терапиано немаловажное значение имели и годы учебы на юридическом факультете (1911-1916) в Киевском университете Святого Владимира. Здесь он познакомился с известными в литературных кругах поэтами В. Маккавейским и Б. Лившицем, оказавшими впоследствии большое влияние на дальнейшую литературную судьбу Ю. Терапиано.
После окончания университета в 1916 г. он был призван в армию, служил в Москве, воевал на Юго-Западном фронте. После подписания Брест-Литовского мирного договора был демобилизован и к началу сентября 1918 г. вернулся в Киев, где провел около года. Именно в этот период сложился творческий союз молодых поэтов «ХЛАМ» (художники, литераторы, артисты, музыканты). В «ХЛАМе» состоялось знакомство Юрия Терапиано с Осипом Мандельштамом, имели место долгие и частые беседы на религиозные темы с поэтом Григорием Петниковым. В альманахе «Гермес» под редакцией В. Маккавейского рядом со стихами О. Мандельштама, Б. Лившица, Н. Асеева, И. Оренбурга и др. были впервые опубликованы произведения Ю. Терапиано.
Этот непростой, творческий активный период жизни Ю. Терапиано нашел отражение в стихотворении «Девятнадцатый год»: «Девятнадцатый год. Вечера, посвященные Музе. / Огромный, прокуренный зал, под названием «ХЛАМ». / Вот Лившиц читает стихи о «Болотной медузе», / И строфы из «Камня» и «Tristia» - сам Мандельштам» [3]. Указанный поэтический текст актуализирует субконцепт «Киев» и реализует главный концепт «дом» в значении «обжитое пространство», «место внутренней свободы». «Киев, после Крыма, был моей второй родиной…», - напишет он спустя сорок лет, уже в изгнании [7; 9].
В этом же году, 19 мая, в Александро-Невской церкви на Нивках (район Киева) состоялось венчание Юрия Терапиано с Ириной Николаевной Новосёловой (1890–1973). Осенью 1919 г. молодые супруги разлучаются. После расстрела родителей большевиками весной в Крыму прапорщик Терапиано идет добровольцем в армию генерала М.В. Алексеева, сформированную летом 1919 г. в Новочеркасске. Зимой 1919–1920 гг. он был тяжело ранен и по решению медкомиссии освобожден от воинской службы.
Страшные события Гражданской войны находят отражение в стихотворении «В день Покрова», актуализирующем оппозицию «дом-анти-дом», доминирующими признаками которого являются утрата родины с ее «тополями русских сел и русских городов», дома как защищенного пространства: «Все истрачено, расточено…» [5; 248]. Схожую характеристику периода русской смуты встречаем и у А. Ахматовой в стихотворении «Все расхищено, предано, продано» (июнь 1921 г.): «Все расхищено, предано, продано, / Черной смерти мелькало крыло…» [1; 161]. Поэтическая перекличка двух авторов, кардинально отличающихся друг от друга своим мироощущением, заключенная в языковых средствах оценочности, свидетельствуют не только о вариантах итертекстуальности (Ю. Кристева), но и о глубоких, внутренних типологических связях русской литературы в её целостности.
В трагические для России дни поэт думает прежде всего о Родине, стране. Скалистая Таврия, литературный Киев как составляющие (субконцепты) главного концепта «дом» отходят на второй план. Актуализируется субконцепт «Россия». Причину кровавой смуты поэт видит в безверии, нарушении заповедей Господних, оскудении и черствости сердец: «Отступившие от благодати, / Мы утратили Тебя – и вот / В этом мире нет сестер и братий…» [5; 248].
После тяжелого ранения Ю. Терапиано едет в Крым, в родовую усадьбу Темеш. Жена, Ирина Николаевна, в составе лазарета эвакуируется в 1920 г. на о. Кипр (воссоединились супруги только в 1925 г. во Франции). Весной 1920 г. в феодосийском литературно-артистическом кружке «ФЛАК» произошло знакомство Ю. Терапиано с М. Волошиным. К лету 1920 г. полуостров Крым стал последним оплотом Белого движения. В ноябре 1920 года Ю.К. Терапиано эвакуируется с частями Добровольческой армии и покидает Крым, Россию навсегда.
Об эвакуации армии под командованием П.Н. Врангеля и гражданского населения на переполненных кораблях из крымских портов рассказывает стихотворение Ю. Терапиано «Отплывающие корабли…», написанное уже в изгнании, в 1953 г.: «Отплывающие корабли, / Уносящиеся поезда, / Остающиеся вдали, / Покидаемые навсегда» [4]. Скупыми скорбными словами поэт передает трагедию русского исхода. Концептообразующие символы главного концепта «дом», который реализуется в значении «анти-дом», - корабли и поезда, навсегда увозящие изгнанников на чужбину.
Попутно отметим, что символы кораблей и поездов являются доминантными в эмигрантской литературе русского зарубежья: они встречаются как в лирических произведениях Л. Алексеевой-Девель, С. Бехтеева, Г. Дубенецкого, И. Кнорринг, В. Петрушевского, Н. Туроверова и др. поэтов-эмигрантов, так и в романах «Другие берега» В. Набокова, «Вечер у Клэр» Г. Газданова и др., что позволяет говорить об интертекстуальности эмигрантских текстов, порожденных типологически общим культурно-историческим фоном - рубежом ХIХ-ХХ вв. и последовавшими за событиями 1917 г. социальными потрясениями, как феномене диалога текста с текстами (и жанрами), предшествующими и параллельными ему во времени.
У лирического героя нет злобы и ненависти по отношению к родине, навсегда изгоняющей лучших своих сыновей на чужбину и обрекающих их на полную лишений скитальческую жизнь. Понимание неизбежности такого исхода, готовность достойно встретить все испытания, ниспосланные изгнанникам, стремление понять и простить врагов – таков основной лейтмотив стихотворения: «Не видать совсем берегов; / Отрываясь от них, посмей / Полюбить - если можешь - врагов, / Позабыть - если можешь – друзей» [Там же].
В том, что «Великий раскол» (В.П. Казарин), разделивший некогда великую страну на два непримиримых враждующих лагеря, ужасы братоубийственной войны до конца дней не давали покоя защитнику Белой идеи, мы убеждаемся, читая лаконичные, но исполненные драматизма строки стихотворения «Расстрел»: «Мне снилось: я под дулом пистолета; / У самого лица – холодный ствол. / В подвал врывался терпкий запах лета, / В висках стучало, колебался пол» [4]. Актуализируется субконцепт «война» как боль потерь, страх, ужас, физические и нравственные страдания. Дом, Родина, страна, охваченные пламенем Гражданской войны, не дают ощущения защищенного, закрытого пространства, воспринимаются как ад.
События народной смуты, революции, Гражданской войны нашли также отражение в таких стихотворениях Ю. Терапиано, как «Куда нам, с нашей нищетой…» (Из цикла «Письмо»), «Россия! С тоской невозможной…» (Из цикла «Стихи о границе»), «Командарм», «Музе», написанных в разные годы уже в эмиграции.
После двухлетнего нелегкого пребывания в Константинополе, Ю.К. Терапиано переезжает в Париж и активно включается в литературную жизнь парижского крыла Русского Зарубежья. В 1925 г. он стал одним из организаторов и первым председателем Союза молодых поэтов и писателей в Париже, соредактором журналов «Новый дом» (1926–1927), «Новый корабль» (1927–1928), организатором литературного объединения «Перекресток» (1928), литературным обозревателем газеты «Русская мысль» (1955–1978), составителем антологии русской зарубежной поэзии «Муза диаспоры» (1960).
С середины 20-х годов его стихи, критические статьи, обзоры и рецензии публиковались во многих парижских журналах и альманахах, были изданы поэтические сборники «Лучший звук» (München, 1926), «Бессонница» (Berlin, 1935), «На ветру» (Paris, 1938), «Странствие земное», (Paris, 1951), «Паруса» (Washington, 1965). На поэзию Ю.К. Терапиано в наибольшей степени повлияла эстетика «парижской ноты». Как отмечал сам Ю.К. Терапиано в книге «Встречи» (New York, 1953), «основное в «парижской ноте» то, что возникло действительно органически, это вопрос о современном человеке, его внутреннем состоянии, его отношении к внешним событиям и духовным вопросам» [7; 152].
Тоска, бесприютность, невозможность что-либо изменить в свой изгнаннической судьбе, обречённость быть до конца своих дней чужим в чужой стране – вот основной лейтмотив стихотворений поэта, написанных в эмиграции: «Без «возвышающих обманов», / Гостями странными везде, / Чужие – средь различных станов / И нелюбимые нигде…» [8; 12-13].
Для лирики Ю.К. Терапиано, как и для поэтического дискурса первой волны русской эмиграции в целом, доминирующим становится обращение к «вечным» темам – любви, смерти, Бога. Художественным текстам, написанным в разные годы в эмиграции, присущи внутренняя эмоциональная сдержанность и глубина взгляда в суть окружающего. С метафизическим отношением к жизни, онтологическими размышлениями о судьбах изгнанников как предметом поэтической рефлексии мы встречаемся в стихотворениях «Господи, Господи, ты ли…» (1937), «Клонит ко сну, наплывают тяжелые мысли…» (1938), «Утром в ослепительном сиянии…» (1945), «Заката осеннего свежесть» (1952), «Ласточка нежная, носится, носится…» (до 1953), «Успение» (1965) и др.
Концепт «дом» реализуется в значении «анти-дом». Обеспечивая вариабельность главного концепта, субконцепт «Франция» (вербализаторы – Париж, Сена, Люксембургский сад, Елисейские поля, «тысячелетняя колокольня», «каштаны вдоль бульваров», «скудное чужое небо», «чужая чахлая трава», «каменный, мерно дрожащий под грохот автобусов дом», «городская для бедных больница») актуализирует преобладающий признак жизни в изгнании - «чужой дом», лишенный ощущения закрытого, укромного пространства, родного, близкого. Поэт делает неутешительный, горький вывод: «Да, воистину, из ада / Наша музыка распада, / Разложенья, нищеты: / Ничего любить не надо, / Правды нет и красоты…» [9].
Всё лучшее для лирического героя осталось в прошлом. Но память вновь и вновь возвращает его на Родину, в «милый довоенный Крым», сокровенное место, дающее силы: «По утрам читаю Гомера - / И взлетает мяч Навзикаи, / И синеют верхушки деревьев / Над скалистым берегом моря» [5; 247]. Введение в художественный текст мифонимов (Гомер, Навзикая) указывает на национально-культурные особенности мироощущения поэта.
Крым как пересечение многих культурно-исторических парадигм эксплицитно реализуется с помощью ретро-картин и в стихотворении Ю. Терапиано «Музе», посвященном жене, бывшей долгие годы преданным другом и Ангелом-хранителем поэта: «В Крыму так ярко позднею весною / На рейде зажигаются огни. / Моя подруга с русою косою / Над атласом склонялась в эти дни» [9]. Хронотоп художественного текста позволяет показать особую роль Крыма в истории России в целом и в судьбах отдельных людей, живущих в эпоху войн и социальных потрясений. «Время здесь сгущается, уплотняется, становится художественно-зримым; пространство же интенсифицируется, втягивается в движение времени, сюжета, истории» [2; 234]. Идейно-эмоциональная оценка чувств и переживаний лирических героев дается в соотнесенности с историческим и биографическим контекстами – большие надежды и горькое разочарование после цусимского поражения русского флота в Русско-Японской войне, революция, гражданская война и эмиграция, Вторая Мировая война, оккупация Франции и огромный вклад в победу над фашизмом советского народа, невозможность возвращения на Родину, чувство ностальгии и одиночества в изгнании.
Субконцепты «Крым», «Россия», «Европа» тесно переплетены. Крым как обжитое пространство (родной, близкий), почва представлен одноименным топонимом. Доминирующая характеристика Крыма – «древний». Крымский полуостров периода народной смуты и Гражданской войны претерпевает кардинальную трансформацию и воспринимается поэтом как «анти-дом», ад: «Ты, милая, со мной вдвоем бежала / В глухую ночь без света и тепла, / Когда все время пушка грохотала, / Когда резня на улицах была» [9]. Репрезентанты субконцепта «Россия» - «потонувший Китеж под водой», «затемненная Москва», «в кольцо осады сжатый Ленинград», «Владивосток», «Орел», «Казань» - несут важный духовный смысл, являются знаковыми в истории России и, соответственно, в судьбе лирических героев. Субконцепт «Европа», представленный топонимами «Франция», «Плевна», «Вена», «Берлин», актуализирует концепт «дом» в значении «пространство, населенное людьми», «удел», подчеркивают связь времен, непрерывность пространства.
Такое использование экзистенциальных, романтических ретро-картин, по мнению литературоведа, доктора филологических наук, профессора О.В. Резник, является органической составляющей «эмигрантского мифа», «для которого характерен настойчивый поиск черт прошлого в будущем и наоборот, субъективное «пересоздание» реалий и событий прошлого» [6; 54-54].
Таким образом, мы можем сказать, что в индивидуально-авторской картине мира Ю.К. Терапиано концепт «дом» реализуется в значении «духовное пространство, средоточие традиций». Субконцепты «Крым/Таврия», «Эллада», «Киев», «Россия» обогащают главный концепт новыми смыслами, наполняют его символическим содержанием. В результате социальных потрясений, выпавших на долю русских эмигрантов, можно констатировать трансформацию концепта «дом» в его противоположность, когда утеряны основные концептообразующие признаки данного понятия: надежность, защищенность, уют и покой. В поэтическом дискурсе Ю.К. Терапиано периода эмиграции концепт «дом» реализуется в значении «анти-дом», «чужой дом».
Литература:
1. Ахматова А.А. Собран. соч. В 2-х т. Т. I. – М.: Правда, Огонек, 1990. – 448 с.
2. Бахтин М.М. Формы времени и хронотопа в романе.
Очерки по исторической поэтике // Вопросы литературы и эстетики. - М.: Худож. лит., 1975. - С. 234-407
3. Лавров В.В. «Бесстрашная повесть изгнанья…» // Крымская правда, 2000. - № 154 (22567). - 23 августа
4. Миляновский В.А. Быть на земле поэтом - горький дар // Познавательно-развлекательный сайт г. Керчи, 2001. – Режим доступа: www/URL: http://www.kerch.name/today/cultur
5. На западе. Антология русской зарубежной поэзии / Сост. Ю. П. Иваск. – Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1953. – 398 с.
6. Резник О.В. Типология и поэтика персонализма в автобиографической прозе первой волны русской эмиграции: дис. …д-ра филол. наук: 10.01.02. – Симферополь, 2010. – 430 с.
7. Терапиано Ю. Встречи. – Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1953. – 204 с.
8. Терапиано Ю. К. На ветру: Стихи (Рус. поэты; Вып. 3). – Париж: Современные записки, 1938. - 46 с.
9. Терапиано Ю. // Хрестоматия русской поэзии [Электронный ресурс]. - Режим доступа: URL:http://www.chrestomatheia.ru/modules.php?name=Manus
Афанасьева Светлана Ивановна, Симферополь, Украина
Последний раз редактировалось: Sovet (Вт Окт 02, 2012 11:45 am), всего редактировалось 2 раз(а)
Крымский контекст концепта «дом» в поэзии эмигранта первой волны Николая Туроверова
Рубеж XX и XXI столетий в качестве одной из самых актуальных выдвигает проблему осмысления русской истории и культуры ушедшего века.
Русское зарубежье является одним из интереснейших компонентов культурного контекста первой половины XX века, к изучению которого подлинный интерес проявился лишь в последнее десятилетие XX века. На рубеже XX-XXI веков, мы, по утверждению А.А. Забияко, можем говорить о переходе литературы русского зарубежья «из разряда историографических и текстологических маргиналий в объект полноценного историко-культурного и поэтологического исследования» [4, с. 1].
Крымские филологи проделали большой труд по систематизации и научному осмыслению художественного наследия русской эмиграции. Это работы М.П. Билык, И.М. Богоявленской, О.В. Корчевской, О.В. Резник, Д.А. Синицы и др. Тема «Эмиграция и Крым» на протяжении многих лет является одним из ведущих направлений школы профессора Владимира Павловича Казарина. Интерес современных исследователей к эпохе русского «лихолетья» [1, с. 5] вполне закономерен и объясняется желанием сохранить историческую память, извлечь уроки из прошлого, «чтобы подобные катастрофы не повторились в нашей истории» [1, с. 13].
Несомненный интерес с этой точки зрения представляет крымский контекст в художественной картине мира поэта-эмигранта Николая Туроверова, поэтическое наследие которого не было ранее предметом научного исследования.
Как отмечает В.В. Леонидов, автор-составитель шести книг поэтов русского зарубежья и более 500 статей, «его стихи взахлёб читали во Франции и Аргентине, в Берлине и Харбине – везде, куда судьба занесла россиян, не пожелавших после 1917 года попасть под «красное колесо». Но особенно он был популярен среди казачьей и военной эмиграции. Мало кто, как он, мог простыми, ясными, а главное, талантливыми стихами рассказать о Голгофе Белого Дела, битвах Гражданской войны» [3, с 146].
Цель статьи – исследовать различные способы реализации концепта «дом», выделить ключевые субконцепты в поэзии Николая Туроверова как одного из ярких представителей «младшего поколения» поэтов первой волны эмиграции, оказавшихся в центре «Великого Раскола» [8, с. 5], испивших сполна, по словам исследователя эмигрантской литературы О.Н. Михайлова, «чашу борьбы, поражения, изгнания» [6, с. 26].
Использование концепт-анализа, по мнению О.В. Резник, которая в своей диссертации «Типология и поэтика персонализма в автобиографической прозе первой волны русской эмиграции» выделила доминантные концепты литературы русского зарубежья на материале разножанровых произведений автобиографической прозы, «позволяет выявить «глубинные» убеждения автора, рассмотреть личностную составляющую художественного текста» [9, с. 93].
С учётом того, что в современной науке существует несколько определений понятия «концепт» (А.П. Бабушкин, С.Г. Воркачёв, Д.С. Лихачёв, Е.С. Кубрякова, С.Х. Ляпин, Ю.С. Степанов), нами в качестве наиболее приемлемого использовано понимание концепта как многомерного ментального образования, которое представляет собой составную часть культурной памяти любого объёма, от полинационального до индивидуально-авторского.
Отношение человека к дому, Отечеству, родному очагу как исходным константам человеческого бытия в литературе русского зарубежья приобретает первостепенное значение. Именно с концептом «дом» связан ряд социокультурных вопросов, поднятых в литературе эмиграции, когда становится очевидным ощущение оторванности личности от прошлого, культурных ценностей, веры.
На основе анализа словарных дефиниций в толковых и этимологических словарях были выделены следующие релевантные значения исследуемого концепта: 1) жилище, кров, строение; 2) семья, люди, живущие в одной семье или в одном доме; 3) род, фамилия, поколение; 4) убежище; 5) удел; 6) почва.
Интерес, на наш взгляд, представляют и концептуальные признаки ДОМА в картине мира русского социума, которые приводит С.А. Тимощенко в диссертации «Лексико-семантическая экспликация концепта ДОМ в русской фразеологии и художественных текстах»: 1) дом - пространство, населенное людьми; 2) дом - личное пространство человека (закрытое, место внутренней свободы, сокровенное, дающее силы); 3) дом - защищенное, укромное пространство (уют); 4) дом - обжитое пространство (родной, близкий); 5) дом - существо в пространстве (живое, изменчивое); 6) дом - духовное пространство (семейный очаг, средоточие традиций)» [10, с. 5].
Разделяя мнение исследователя И.В. Постоловой, что «именно субконцепты обеспечивают вариабельность главного концепта» [7, с. 1], считаем актуальным и интересным выявление ключевых субконцептов главного концепта «дом» и концептообразующих символов в поэзии Николая Туроверова.
Нами были рассмотрены следующие поэтические тексты: «Крым», «Последние бои», поэма «Перекоп», «Отплытие», «В эту ночь мы ушли от погони», «В огне всё было и в дыму», «Уходили мы из Крыма». Основной критерий отбора – крымский контекст в индивидуально-авторской картине мира поэта-казака.
Крымская тема в стихах Н. Туроверова впервые прозвучала в 1920 году, когда он вместе с товарищами по оружию навсегда покинул Дон и после Новороссийской катастрофы, гибели Северного и Северо-западных фронтов вступил на крымскую землю, где ему пришлось пережить отчаянные бои, поражения и победы, стремительные наступления и столь же стремительные отступления, эвакуацию и начало изгнания.
Остановимся подробнее на способах реализации концепта «дом» и связанных с ним чертах поэтики в художественных текстах Николая Туроверова.
Стихотворение «Крым» (1920) [3, с. 149-150] - это живой отклик участника Белого движения на события гражданской войны в Крыму, эмоциональное переживание трагической судьбы своего поколения.
Экспозиционная ситуация: знойный летний день в Крыму, казаки на отдыхе, в мажарах (в Этимологическом словаре русского языка М. Фасмера даётся следующее толкование слова: «маджа́ра, можа́ра «большая тат. арба; телега», крымск. (Даль)» [12, Т. 3, с. 637]. Уже в экспозиции концепт «дом» реализуется как временное жилище, походный дом. В период короткого перерыва между боями мажары для воющих казаков – дом, где можно укрыться от палящего крымского солнца, «сухой и пыльной мглы», «раскалённой крымской глины». Такой дом характеризуется открытостью, отсутствием чувства защищённости. Нет ощущения постоянного жилья, уюта и надёжности.
Дом как жилище, малая родина связан с субконцептом «Дон» и в стихотворении актуализируется имплицитно: / А казаки поют, что где-то есть поля / И косяки кобыл, и вольные станицы.
Лексико-семантические составляющие субконцепта «Крым», напротив, позволяют автору передать атмосферу скуки, безнадежности, предчувствия неминуемой катастрофы максимально эксплицитно. Военный Крым – это «круглая крыша каменной гробницы», «тоскливая молитва муэдзина», «древняя скука земли». Не радует глаз и крымская растительность: сухие бессмертники, маячащие тополя, склонившиеся от ветра будяки. Бодяк – будяк – «растущий у жилья»; др. названия чертополох, мордвинник, татарник. В.И. Даль этимологию этого слова связывает с «будинком», «строением» - «растение, растущее на селищах и пустырях, колючка» [2, Т. 1, с. 106-107]. На наш взгляд, поэт не случайно употребляет диалектное слово. Именно в таком варианте оно и бытует на Дону, так он привык называть его с детства.
Введение в поэтический текст аллюзии - «знакомый лик любимого поэта», отражающийся «в глубоком водоёме», напоминает читателю о пушкинском Крыме. И хотя экзотика Крыма, всё увиденное подаётся в пушкинском дискурсе и восточных реалиях, Крым, охваченный пламенем братоубийственной войны, иной. В нём нет места «чеканным» пушкинским стихам, волнующим юную спутницу. Уныние, тоску поэта передают художественно-выразительные средства с подчёркнуто негативной оценкой. Облака поэт сравнивает с «комьями грязной ваты», клубящиеся вихри – с «призрачными птицами», «железные, дымные, серые корабли» - с «корявыми заплатами» «на синем шёлке бухт». Корабли – неизбежный атрибут войны – вносят дисгармонию в окружающую природу, они противоестественны так же, как и «вещие сполохи» «сторожевых огней на взморье». Символическое значение приобретают эпитеты и метафоры: «призрачные птицы», «стремительная эпоха», «бег душных, летних дней».
Концептообразующим символом крушения прошлой жизни становится и надпись, сделанная Николаем Туроверовым за три месяца до окончательного ухода Русской армии из Крыма: / И в это день в Чуфут-Кале, / Сорвав бессмертники сухие, / Я выцарапал на скале: / Двадцатый год – прощай, Россия! (Чуфут-Кале - «пещерный город» в Крыму, который возник предположительно в V-VI веках как укреплённое поселение на границе византийских владений. В разное время здесь жили сармато-аланы, татары, греческие христиане, кыпчаки, караимы. Последние жители покинули его в прошлом (XIX ) веке) [ 11, c. 92-110].
Прощальная надпись на скале мёртвого города, сделанная защитником Белого дела, отводит значение концепта «дом» как временного жилища, походного дома на второй план. Эксплицитно реализуется оппозиция «дом-анти-дом».
Эта же оппозиция и субконцепт «война» как утрата, боль, моральные страдания актуализируются и в художественном тексте стихотворения «Последние бои» (1920) [3, с. 150]. Дополнительные значение приобретают и другие субконцепты: «Дон» (обжитое пространство; родной, близкий); «Крым» (временное жилище, походный дом, убежище); «Россия» (родная земля, духовное пространство, средоточие традиций).
За простотой и обыденностью слов («не собирались девки в хате, весенний чуя хоровод», «в клети не сберегал Савватий в ряды поставленных колод») прослеживается трагедия утраты привычного уклада жизни. Болью невосполнимой потери дома, семьи пронизана каждая строка стихотворения: / Свивали поздние метели / Над Русью снежное кольцо. / И полы английской шинели / Закрыли близкое лицо.
Родная земля провожала своих последних защитников «глумливым эхом поздних пушек», криками кораблей, столпотворением и дракой на камнях мола. Использование ярко выраженной оценочной и эмотивной лексики актуализирует оппозицию «дом-анти-дом».
Фоновая атмосфера горечи поражения, душевного волнения, печали, нарастает к финальной части стихотворения, где появляется образ плачущего старенького Николы «в тумане брошенной земли». Трагизм ситуации усугубляется осознанием лирическим героем потери родины навсегда. Художественная картина, созданная Николаем Туроверовым, неумолима и беспощадна, как и сама жизнь.
О том, что война для него не закончилась, свидетельствует поэма «Перекоп» [3, с.151], написанная в 1925 году, уже в эмиграции. Память вновь и вновь возвращает поэта в Крым, где сошлись «в непримиримой схватке два лагеря, каждый из которых был искренне предан России, но понимал эту Россию по-своему» [1, с. 7].
Поэт чётко маркирует места последних сражений участников Белого движения: от Днепра до Геническа, от Сиваша до моря через долину реки Качи. Крымские реалии представлены вскипающими от разрывов снарядов водами Сиваша, звоном промёрзлого солончака, морозным ветром, рвущим и гонящим облака над белым Крымом, эвакуацией. Субконцепт «война» реализуется в значениях: «бой», «погоня», «смерть», «жертвенность»: / Всю ночь шли рысью без дороги / С душой травимого волка; / Кто завтра смертный жребий вынет? / Чей будет труп в снегу лежать?; / Нас было мало, слишком мало / От вражьих толп темнела даль; / Но нас ли помнила Европа, / И кто в нас верил, кто нас знал, / Когда над валом Перекопа / Орды вставал девятый вал. Обречённость защитников русской государственности и многовековых устоев, вставших под знамёна Белого движения, подчёркивается двойной аллюзией: «орда», «девятый вал». Но воины Русской армии полны решимости отдать жизнь за родину: / Но твёрдым блеском засверкала / Из ножен вынутая сталь; / Последних пламенных порывов была исполнена душа.
Словесное воплощение концепта «дом» в значении «обжитое пространство», «родной, близкий» ассоциируется у поэта с Доном и реализуются в призывах к матери молиться за «дальнего сына» перед святой иконой, песнях казаков «о милом крае, о родимом…». Значение концепта «дом» как семейного очага, защищённого пространства в художественной картине мира Николая Туроверова сближается с фольклорно-мифологической трактовкой дома. Не менее важный духовный смысл несёт и субконцепт белый «Крым». Это последний рубеж, последняя грань между прошлым и неопределённым будущим.
В стихотворении Николая Туроверова «Отплытие» (1926) [3, с. 152-153] крымский локус чётко маркирован: «дымный контур Аю-Дага», осенние поля, переполненные палубы кораблей, навсегда увозящих изгнанников на чужбину: / Помню горечь солёного ветра, / Перегруженный крен корабля; / Полосою синего фетра / Уходила в тумане земля.
Голубую воду за бортом поэт сравнивает с чёрной пропастью, тишину переполненных палуб - с тетивой натянутого лука. Но если человек в состоянии ослабить напряжение тетивы лука, то снять напряжение души от прощания с родиной – не в его власти. Горечь утраченного отчего дома, родины останется с изгнанниками навсегда. Корабли становятся концептообразующими символами изгнания, сиротства, бездомности.
«Последний» - лейтмотив стихотворения Н. Туроверова «В эту ночь мы ушли от погони» (1931) [3, с. 153]. «Последний российский ночлег» на шершавой попоне «среди спящих усталых людей», «последнее горе», стерегущее «после снежных татарских полей» ушедших от погони воинов, «ледяное Понтийское море» (греческое название Чёрного моря), «ледяная душа кораблей». У лирического героя нет чувства защищённости, укромного пространства. Крым для поэта – анти-дом.
Стихотворению «В огне всё было и в дыму» (1938) [3, с. 152] предпослан эпиграф из поэмы А.С. Пушкина «Бахчисарайский фонтан» («Фонтан любви, фонтан живой / Принёс я в дар тебе две розы»). Но пушкинский Крым и Крым, охваченный огнём братоубийственной войны, увиденный глазами Николая Туроверова, - это два полярных значения экспликации концепта «дом». Если для Пушкина Крым – это место, которое могло бы стать ему домом, где поэт провёл «счастливейшие минуты жизни», где «его окружали близкие и дорогие ему люди» [5, с. 203], то в глазах Туроверова (да и в глазах тысяч его соратников) «небольшой Крымский полуостров приобрёл огромное, символическое значение. Ведь это был последний клочок родины, с ним были связаны последние русские воспоминания» [3, с. 148]. / В огне всё было и в дыму, / Мы уходили от погони. / Увы, не в пушкинском Крыму / Тогда скакали наши кони.
Сердце поэта не ожесточилось от увиденного и пережитого на войне, оно открыто для красоты и очарования крымской земли, и очень жаль, что эту красоту он увидел лишь перед самым прощанием с родиной. Принести розы к «фонтану холодных слёз», воспетому великим поэтом, лирическому герою не даёт вестовой, нетерпеливо ожидающий командира у ханского дворца «в его печальном запустеньи». Репрезентация концепта «дом» в этом стихотворении - духовное пространство, душа, сердце, вместилище интимных чувств.
В анти-дом превращается Крым для Николая Туроверова и в стихотворении «Уходили мы из Крыма» (1940) [3, с. 155]. Признаки анти-дома: дым, огонь, плывущий за кормой корабля конь, которого хозяин, уходящий в неизвестность, вынужден был оставить на берегу. Несмотря на простоту организации художественной речи и практически полное отсутствие художественно-выразительных средств, эти полные горечи и боли строки проникают в сердце каждого читающего. Никого не может оставить равнодушным трагедия воина, потерявшего верного друга-коня: / Сколько раз одной могилы / Ожидали мы в бою. / Конь всё плыл, теряя силы, / Веря в преданность мою. / Мой денщик стрелял не мимо: / Покраснела вдруг вода… / Уходящий берег Крыма / Я запомнил навсегда.
Таким образом, мы можем сделать выводы, что концепт «дом» в художественной картине мира поэта русского зарубежья первой волны эмиграции Николая Туроверова – это сложное ментальное образование, включающее ряд субконцептов. Дом как жилище, малая родина, обжитое пространство, родной, близкий в «крымских стихах» поэта связан с субконцептом «Дон». Значения субконцепта «Россия» - родная земля, духовное пространство, средоточие традиций. Субконцепт «Крым» - это временное жилище, походный дом, убежище. Субконцепт несёт важный духовный смысл: это последний рубеж, последняя грань между прошлым и неопределённым будущим, эксплицитно актуализирует оппозицию «дом-анти-дом». Субконцепт «война» реализуется в значениях: «бой», «погоня», «смерть», «жертвенность».
В художественной картине мира Николая Туроверова крымские реалии представлены как нейтральной, так и эмотивной лексикой, гидронимами (река Кача, Сиваш, Понтийское/Чёрное море), оронимами (Аю-Даг), урбанонимами (Бахчисарай, Перекоп, Чуфут-Кале).
Перспективу дальнейшего исследования видим в детальном изучении и описании способов реализации концепта «дом», крымского контекста в индивидуально-авторских картинах мира поэтов первой волны русской эмиграции (И. Савина, Ю. Терапиано, В. Смоленского, Б. Поплавского и др.), в чью жизнь и творчество Крым вошёл в самый переломный и трагический период в истории России.
Список использованных источников
1. В поисках утраченного единства… [Текст] : Материалы Памятных Дней, посвященных 85-летию окончания Гражданской войны в России (1917-1920) (13-16 ноября 2005 г. Крым) / Автор, разработчик проекта и председатель Оргкомитета В. П. Казарин. – Симферополь : Крымский архив, 2005. – 56 с.
2. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка [Текст]. В 4 т. – М. : ТЕРРА, 1995
3. «Двадцатый год – прощай, Россия». Николай Туроверов. УХОДИЛИ МЫ ИЗ КРЫМА. Стихи 1920-1952 гг. (Предисл. и сост. В. В. Леонидова, П. И. Шехтмана) [Текст] // Крымский альбом: Историко-краеведческий и литературно-художественный альманах. Выпуск 2 / Сост., вступ. замет. к публ. Д. А. Лосева. – Феодосия-Москва : Издательский дом Коктебель, 1997. – С. 146-155
4. Забияко, А. А. Лирика «харбинской ноты»: культурное пространство, художественные концепты, версификационная поэтика [Текст] : автореф. дис. … д-ра филолог. наук : 19.10.07 / А. А. Забияко ; [Российский университет дружбы народов] . – М., 2007. – 18 с.
5. Крым. Поэтический атлас [Текст] : Справ. туриста и краеведа / Сост. А. Н. Рудяков, В. П. Казарин; Авт. вступ. ст. и справ. материалов А. Н. Рудяков; Худ. В. И. Жерибор, В. И. Верещак; Ил. художников и фотографов XVIII-XX вв. – Симферополь : Таврия, 1989. – 208 с. : ил.
6. Михайлов, О. Н. Литература русского Зарубежья [Текст] / О. Н. Михайлов. – М. : Просвещение, 1995. – 432 с.
7. Постолова, И. В. Концепт «война» в ключе традиционализма позднего Белля (на материале произведения «Потерянная честь Катарины Блум») [Текст]. – Харьков : [Национальный университет им. В. Н. Каразина], 2010. – 5 с.
8. Резник, О. В. Великий Раскол: взгляд с того берега. Автобиографическая проза первой волны русской эмиграции [Текст] : монография / О. В. Резник. – Симферополь : «Доля», 2010. – 336 с.
9. Резник, О. В. Типология и поэтика персонализма в автобиографической прозе первой волны русской эмиграции [Текст] : дис. …д-ра филол. наук / О. В. Резник. – Симферополь, 2010. – 430 с.
10. Тимошенко, С. А. Лексико-семантическая экспликация концепта ДОМ в русской фразеологии и художественных текстах»: автореф. дис. …канд.. филол. наук: / 10.02.01 / С. А. Тимошенко. – Краснодар, 2007 – 13 с.
11. Фадеева, Т. М. Тайны горного Крыма [Текст] / Т. М. Фадеева. – Симферополь : Информ, 2002. – 256 с., ил.
12. Фасмер, М. Этимологический словарь русского языка [Текст]. В 4 т. / Пер. с нем. и доп. О. Н. Трубачева / под. ред. и предисл. Б. А. Ларина. – 2-е изд. - М. : Прогресс, 1986
О Творчестве поэта, автора-исполнителя своеобразных произведений, отражающих атмосферу середины 80-х, точно и объемно сказал Александр Дольский. – «Кирилл Ривель строит себе университет с изучением только одного предмета – судьбы России и личности в уходящем ХХ-м веке… Нужно очень любить Россию, жалеть ее и мучиться ее злодействами, чтобы думать и писать только о Ней и о себе в ее чреве…
Большинство людей идет в сторону предначертанных забот о хлебе насущном и видит затылки друг друга. Поэт же идет нам навстречу и смотрит нам в лица, узнавая в каждом себя, тепло и горько сочувствуя нам в нашей российской судьбе…»
Африканское солнце Бизерты.
Средиземного моря лазурь.
Занесли нас российские ветры
В край, далекий от классовых бурь.
Отгорели года роковые,
И снаряды разбили мосты...
Над последней эскадрой России
Голубые трепещут кресты.
Вновь кострами в сердцах огрубевших
Память высветит черны дни,
Где артурский герой поседевший
Умирал на штыках матросни,
Где для нас не жалели патронов,
Но пред тем, как тела убивать,
Золотые срывали погоны,
Чтобы честь и присягу отнять.
Пережившие гибель Державы
Корабли на приколе стоят.
Им уже не вернуться со славой
В Гельсингфорс, Севастополь, Кронштадт!
Отданы якоря становые,
Звоны склянок печально чисты...
Над последней эскадрой России
Голубые трепещут кресты.
Ждут напрасно невесты и жены,
Мы успели сродниться в тоской,
Только жаль, к материнской ладони
Не прижаться, как в детстве , щекой...
Отгорели года роковые
И снаряды разбили мосты...
Над последней эскадрой России
Голубые трепещут кресты.
1992
Ах, память – черный зрак ствола...
А над расхристанной Россией
Пылают храмы вековые.
Колокола, колокола...
Чу, по самим себе звонят
На обгорелых колокольнях!
Рыдают или бью в набат?
Иль стонут медные от боли?
Ах, память – Ледяной поход,
Кубань и Дон, и степь без края...
Над полем брани снег идет,
И кровь дымится, замерзая.
Под хрипы схваток штыковых,
Разбойный свист казачьей лавы
Подкралась гибель вековых
Устоев царственной Державы.
Глотаю снег горячим ртом...
Не все рубцы затянут годы.
Дымя, уходят пароходы,
А жизнь осталась за бортом.
Что было? Бойня, кровь и грязь,
И взлет надежды окрыленной...
Почем в Стамбуле русский князь
И офицерские погоны?
Нет ни погоста, ни угла.
Пылают храмы вековые,
Нас всех смахнула мать-Россия,
Как крошки хлеба со стола.
Нет больше Родины и дома.
Что можно взять, ты все взяла.
И погребальным черным звоном
Гудят твои колокола...
1990
Памяти А.В.Колчака
Холод вечного огня
Вне разверзшихся событий...
Третий Рим вскормил меня,
А четвертому не быти!
Выпал мне для жизни век
С раздвоеньем изначальным:
Дух имперский, звон кандальный,
Влево - вправо шаг – побег!
Оглянуться бы назад,
Чтоб мороз – огнем по коже!
Не пахал я, верно, брат,
Не пахал, но сеял всё же...
Память, словно белый лёд,
Рыжий конь пробил копытом...
Полынья черней Коцита.
Ночь. Февраль. Двадцатый год...
Пирров пир на злом ветру –
Человеческая повесть.
Сколь веков лицом к добру –
Все по грязи, да по крови!
То ли жребий мой: билет
Волчий вытянуть в итоге,
То ль в тупик ведут дороги,
То ль совсем дороги нет?
Мир, моряк, - на свете том.
В небе звездочка сгорает.
Полынью затянет льдом,
А весной и лед растает...
Всюду клин, куда ни кинь...
Что я помню? Что я знаю?
Широка страна родная...
И звезда, увы, полынь!,,
Ни фамилии, ни дат
На погостах не ищите,
И никто не виноват,
Что четвертому не быти...
И полярный вечный снег
На душе лежит, не тает...
Время чести. Время стаи.
Ночь. Февраль. Двадцатый век.
20-28 января 1996
Памяти участников Ледяного похода
Мне от мыслей-видений не уснуть до утра:
Снова цепи-мишени, громовое «ура».
Умирали, как жили – кто во рву, кто в бою,
Мы – за нашу Россию, а они – за свою.
Шашки вон, эскадроны! И аллюр три креста!
Жизнь – дешевле патрона...
Кто патроны считал
В то года моровые, в перехлёсте судеб?
Когда мы – за Россию, а они – за совдеп!
Мы родные гнездовья покидали с сумой,
Погасив нашей кровью их «пожар мировой».
Не считай чаевые и судьбу не кляни:
Мы дрались за Россию, за коммуну – они.
Нам покоиться рядом, жаль – в землице чужой,
Под терновой наградой за поход Ледяной...
Мы уходим, как жили. – Рысью, марш! Шашки вон!
Только мы – за Россию, а они за кого?
1989
Памяти Корнилова Л.Г.
Бегу не от жизни,
В былое уход – не Исход.
В пожарах гражданской
Сгорели столбы верстовые...
Болярина Лавра
И первый Кубанский поход
Вином и молитвой,
Увы, не помянет Россия.
Припасть бы к истокам
В промозглых кубанских степях,
Где шли добровольцы,
Кресты вдоль дорог оставляя...
Спаситель прострелянный
Плыл над рядами папах,
На путь этот крестный
Устало глаза закрывая.
Мне скажут: химера!
Какой восемнадцатый год?
Но снова эпоха
Диктует забытую драму.
И я помну
Всех, кого выводили в расход
По прихоти левой ноги
Победившего хама.
И Бог отвернулся,
И проклял державу мою,
Где полною мерой
Мы все, что хотели, вкусили.
За белое воинство
Полную чашу налью
И всех помяну,
От кого отвернулась Россия.
Горька эта чаша,
Как горек их жребий земной.
Изолгана память.
В чужих палестинах погосты...
Но песня моя
Продолжает поход Ледяной,
Хоть всё на круги возвратить
Даже песне не просто.
Но хочется верить:
В былое уход – не Исход,
Вновь память расставит
Кресты, как столбы верстовые...
Болярина Лавра
И первый Кубанский поход
Вином и молитвой,
Быть может, помянет Россия.
1991
Зарегистрирован: Oct 16, 2007 Сообщения: 2088 Откуда: Вильнюс
Добавлено: Пт Июл 20, 2012 8:34 pm Заголовок сообщения: Гражданская война в литературе русского зарубежья.
Гражданская война в литературе русского зарубежья
(«Крымские страницы» в творчестве Ивана Савина)
Афанасьева Светлана Ивановна
соискатель научной степени к. филол. н., Украина, Симферополь
Резник Оксана Владимировна
доктор филологических наук, доцент? Украина, Симферополь
В статье исследуются «крымские страницы» творчества эмигранта первой волны Ивана Савина, концепт «дом», его ключевые субконцепты и концептообразующие символы.
Рубеж XX и XXI столетий в современном литературоведении отмечен особым интересом к литературе русского зарубежья, непредвзятое изучение которой стало возможным только после распада Советского Союза и разрушения глухой стены, существовавшей между российской диаспорой и страной исхода.
Большой труд по систематизации и научному осмыслению художественного наследия русской эмиграции проделали крымские филологи. Это работы М.П. Билык, И.М. Богоявленской, О.В. Корчевской, Д.А. Синицы и др. Тема «Эмиграция и Крым» на протяжении многих лет является одним из ведущих направлений школы профессора Владимира Павловича Казарина.
Одной из актуальных задач современной науки становится проблема переосмысления литературного наследия того времени в коммуникативно-когнитивном аспекте и пересмотра мировоззренческих и этических ценностей эпохи.
Изучению специфики языковой репрезентации и отражения концептов в литературе первой волны эмиграции посвящены работы как российских, так и украинских ученых, среди которых, в первую очередь, необходимо отметить диссертационные исследования С.Р. Габдуллиной, А.А. Забияко, Н.Б. Лапаевой, С.А. Тимощенко и др.
Революция, гражданская война, эмиграция из Крыма Русской армии под командованием генерала Врангеля – особая боль, особая память.
Интерес современных исследователей к эпохе русского «лихолетья» вполне закономерен и объясняется желанием сохранить историческую память, извлечь уроки из прошлого, «чтобы подобные катастрофы не повторились в нашей истории» [1, с. 13].
Несомненный интерес с этой точки зрения представляет крымский контекст в художественном творчестве эмигранта первой волны Ивана Савина, литературное наследие которого остается малоизученным в когнитивном аспекте.
Цель статьи – исследовать крымский контекст, способы реализации концепта «дом», выделить ключевые субконцепты в творчестве И. Савина как одного из ярких представителей «младшего поколения» литераторов первой волны эмиграции, непосредственного участника Гражданской войны в Крыму.
Именно с концептом «дом» как одним из важнейших концептов в национальной, языковой и художественной картинах мира многих народов связан ряд социокультурных вопросов, поднятых в литературе эмиграции, когда становится очевидным ощущение оторванности личности от прошлого, культурных ценностей, веры.
С учётом того, что в современной науке существует несколько определений понятия «концепт» (А.П. Бабушкин, С.Г. Воркачёв, Д.С. Лихачёв, Е.С. Кубрякова, С.Х. Ляпин, Ю.С. Степанов), нами в качестве наиболее приемлемого использовано понимание концепта как многомерного ментального образования, которое представляет собой составную часть культурной памяти любого объёма, от полинационального до индивидуально-авторского.
Разделяя мнение исследователя И.В. Постоловой, что «именно субконцепты обеспечивают вариабельность главного концепта» [4, с. 1], считаем также актуальным и интересным выявление ключевых субконцептов главного концепта «дом» и концептообразующих символов в творчестве И. Савина.
В современном русском языке «дом» обозначает жилище, кров, строение, семью, людей, живущих в одной семье или в одном доме, род, фамилию, поколение, убежище, удел, почву, династию. Релевантные значения исследуемого концепта актуализированы в толковых и этимологических словарях В.И. Даля, А.П. Евгеньевой, С.И. Ожегова, Д.Н. Ушакова, М. Фасмера, Н.Ю. Шведовой, Г.П. Цыганенко и др.
Как отмечает Т.А. Пономарева, «при множестве значений и огромном ассоциативном потенциале концепта «дом» в славянской картине мира – это, прежде всего мир, покой, уют» [3, с. 1].
Остановимся подробнее на способах реализации концепта «дом» в художественных текстах Ивана Савина (Саволайнена) (1899-1927).
В формировании исследуемого концепта в творчестве И. Савина, без сомнения, определяющее значение имеют биографические истоки: дружная многодетная семья, детство в тихом провинциальном городе Зенькове Полтавской губернии, учеба в гимназии, революция, Гражданская война, участие в боях в составе Добровольческой армии, плен, потеря близких, эмиграция.
Как отмечает литературовед В.В. Леонидов, «Крым, благословенная земля, давшая столько России, стала для поэта и его братьев адом. Четыре брата погибли во время последних боёв Белой армии, сам он уцелел чудом» [2, с. 124].
Стихотворение «Это было в прошлом на юге…» (1924) - это живой отклик участника Белого движения на события Гражданской войны в Крыму, воссозданный с помощью ретро-картин: / Закипело рвущимся эхом / Небо мертвое! / В дымном огне / Смерть хлестала кровью и смехом каждый шаг наш…[2, с. 150].
Концепт «дом» эксплицитно реализуется в значении «анти-дом», место, где нет ощущения защищенности, безопасности. Актуализирован субконцепт «война»: вечерний бой, ноющий гул канонады, птицей несущийся взмыленный конь, тонко плачущие пули, хриплые крики: «Огонь!»
Концептообразующий символ - бьющееся лебединое крыло «в окружённом плахой круге». Действительно, Крым как последний оплот Белого движения, окружённый с трёх сторон морем и не получающий поддержки извне, истекал кровью под натиском большевиков. Этот натиск подобен девятому валу, несущему смерть (отсылка к картине И. Айвазовского). Себя лирический герой сравнивает с хрупкой шлюпкой, которой суждено погибнуть. Аллюзия усиливает понимание обречённости, жертвенность защитников Белой идеи. Помыслы их чисты, в сердцах нет ненависти и злобы. Даже перед лицом смерти, в «черном грохоте боя» лирический герой ищет рифму «к голубому слову – голубка» (аллюзивная отсылка к библейским образу, символизирующему мир).
Субконцепт «Крым» в художественном тексте реализуется иксплицитно: / Это было в прошлом на юге. Нет четких пространственных и временных маркеров крымского локуса.
Концепт «анти-дом» актуализируется и в стихотворении «Братьям моим Михаилу и Павлу» (1925). В прологе – обращение к матери, сыновья которой погибли в Крыму: / Ты кровь их соберешь по капле, мама, / И, зарыдав у Богоматери в ногах, / Расскажешь, как зияла эта яма, / Сынами вырытая в проклятых песках [2, с. 150]. Аллюзивное введение в текст библейского образа Богоматери дает возможность поэту показать трагедию всех матерей, чьи сыновья приняли мученическую смерть.
Ключевые составляющие «анти-дома» - могила, вырытая самими пленными воинами Белой армии; пулемёт на камне, ждущий «угрюмо» расстрела; голый мальчик, который «чтоб уже не думать, над ямой стал и горло проколол гвоздём» - на такой отчаянный поступок его толкнули мужество, смертельная усталость от побоев, нежелание принять смерть от врагов, унижающих и грабящих беззащитных пленных; старший брат, гладящий перед расстрелом руку младшего, чтобы поддержать и придать ему силы в конце его недолгой жизни перед последним испытанием - это единственная помощь, которую он, на правах старшего брата, мог оказать младшему; старый прапорщик «во френче рваном, с чернильной звёздочкой на сломанном плече». В лаконичной форме, всего две строки, автор даёт нам целую картину жизни одного из пленных. Пожилой воин - скорее всего, выходец из народа, потому что за долгие годы воинской службы дослужился только до звания прапорщика (младший офицерский чин). Но своим воинским званием гордился, отсюда - нарисованная чернилами звёздочка на месте сорванных офицерских погон. В плену, так же, как и совсем юные братья лирического героя, он подвергался постоянным зверским избиениям («сломанное плечо»). Смерть старый воин встречает достойно: / Вдруг начал петь – и эти бредовые / Мольбы бросал свинцовой брызжущей струе / Всех убиенных помяни, Россия, / Егда приидеши в царствие Твое… Эти заключительные строки поэтического текста звучат пророчески и становятся лейтмотивом всех стихов И. Савина о Гражданской войне. Использование библейской старославянской лексики не случайно. Художественный текст максимально приближен к молитве. Таким образом поэт, следуя православной христианской традиции, отдает последнюю дань всем безвестным защитникам Белой идеи, погибшим в братоубийственной войне.
Образы «победителей» поэт создает, используя прием антитезы: «тот, в бушлате», скорее всего, моряк, в предвкушении предстоящего кровопролития, звонко кричит: «Что, начнём?». Частые расстрелы пленных белогвардейцев стали для него чем-то обыденным. Его не мучат угрызения совести. Им не движет сострадание. В пленных он не видит своих соотечественников – только врагов. Отсюда звонкий крик, нетерпение. Вид крови, ощущение абсолютной власти над беззащитными, измученными людьми, по всей вероятности, доставляет ему удовольствие, как и пьяному конвоиру, вырывающему лопату из рук «сестры в косынке» и приказывающему ей лечь в собственноручно вырытую могилу. Вряд ли он знаком с законами международного права, запрещающими обстреливать лазареты и брать в плен сестер милосердия. Никогда не слышал пьяный конвоир, получивший неограниченную власть над людьми, и о беспримерном подвиге сестёр милосердия в годы Крымской войны и Первой мировой. Убийцу не останавливает даже то, что перед ним женщина. Поэт не дает открытых характеристик «бойцам революции», читатель сам составляет мнение о них, читая полные боли и горечи строки очевидца «русского лихолетья».
Актуализируется субконцепт «война» как смерть, утрата, боль, моральные и физические страдания.
Крымский локус в стихотворении реализуется имплицитно: «проклятые пески», стылая «глинистая слизь» под ногами, ноябрьские туманы, чуть желтеющий тополь в невидимом луче скрытого за облаками солнца. Обращение к историческому дискурсу, помогает более точно установить место и время описываемых событий. Действие происходит уже после того, как 16 ноября 1920 года Русская армия эвакуировалась из Крыма. Расстрелы пленных часто происходили на берегу Сиваша, отсюда – «глинистая слизь».
В стихотворении «Кто украл мою молодость…» (1925) встречаем пространственный маркер крымского локуса – топоним Перекоп. Крым стал для поэта «острожным краем», адом. Репрезентанты «анти-дома» - «полон», «людская неправда», «черный свет»: / В острожном краю / Скачет выжженной степью укравший / Неневестную юность мою [2, с.151]. Концептообразующий символ - украденная молодость.
В значении «анти-дом» исследуемый концепт актуализируется и в серии очерков «Плен». Автор описал все, что с ним произошло, какими были в то страшное время и победители, и побежденные.
В автобиографическом очерке «Плен» ключевая ситуация обозначена уже в названии произведения: потеря социального положения, вынужденное нахождение на самой низкой ступени общества, неопределенность будущего и растерянность перед хамством, силой, бескультурием, физические и моральные муки, болезнь. Отдельно рассматривается в этом очерке и вопрос веры, сохранения чувства собственного достоинства.
Не случайно домом становится то место, где тепло и ощущается забота женщины. Сестра милосердия, упоминаемая автором мама, которая подарила крест, немецкая женщина, которая приютила героя хоть на несколько минут – все эти образы соотносятся, пусть и косвенно, с фигурой Богородицы. Типологически они связаны с образами медсестры Серафимы из романа «Москва под ударом» А. Белого и Елены из «Дней Турбиных». Герои этих столь не похожих романов видят в Доме последнее убежище от страхов окружающего мира.
Концепт «анти-дом» связан с дорогой, несвободой личности – будь то боевые действия, лишение стабильности, плен: «Теперь я знаю: если у человека отняли дом, семью, а завтра возьмут жизнь, то ему уже все равно что делать – идти бессмысленно вперед, бежать назад, лечь в придорожный овраг…» [2, с. 141-142]. Фигура, к которой апеллирует автобиографический герой – «Бог сильный», поэтому он отмечает камень веры в своем сердце, который укрепился. Постоянно вводятся аллюзии к библейским ситуациям, в частности, к последним дням жизни Христа. Бог в этой ситуации выступает как строгий и несгибаемый образец поведения, это последняя надежда в условиях плена.
В пейзажных зарисовках нарратор предельно лаконичен, стремится изображать окружающий мир как отражение внутреннего. Савин неоднократно подчеркивает, что выжить ему помогло убеждение, что все происходящее – страшный сон. Выжженная страданиями душа была готова оторвать от себя такой страшный мир, что даёт основание утверждать, что внутренняя эмиграция (желание уехать, недовольство новой властью, бесперспективность и разочарование) началась у героя значительно раньше.
Провинциальный городок Крыма Джанкой превращается в ключевую точку, переломный момент войны, с которого начинается поражение белого воинства и отступление. Доминирует чувство потерянности, оставленности.
Одной из самых трагических фигур можно считать образ самого автора. Он не просто рассказывает о людях и событиях, но и оценивает их с известной точки зрения. Он не лишен человеческих качеств и вместе с тем достаточно типичен: он выступает как бы носителем особого отношения к жизни, когда «в нас, попавших в красный плен, он (разгром белых) убивал и эту надежду и самую жизнь» [2, с. 138]. Весь лексический строй очерка ориентирован именно на идею мученичества, которую автор подсознательно ощущал в конкретной ситуации плена.
Знаменательно, что в этом контексте определение «белое движение» выступает не просто антагонистом «красных», а соотносится с символическим планом. Это значение чистоты, невинности, святости подчеркивается не только ситуативно (израненные о камни ноги, покорно склоненные под ударами головы, ежеминутные оскорбления и избиения, кровь на лицах и телах, которую никто не вытирает), но и общей тональностью повествования, содержащей евангельские реминисценции: «Только тогда, в те воистину голгофские года, я почувствовал в себе, осязал и благословил камень твердости и веры, брошенный мне в душу белой борьбой. Если человек несет в себе внутреннюю правду, всякое насилие извне только усиливает ее тайную сопротивляемость насилию, приближает ее к святости…» [2, с.139]
Читатель представляет себе автора как человека несгибаемой воли (еще не оправившийся от тяжелой болезни, раздетый, избитый, он осознанно выбирает более опасный, но, несомненно, более честный путь – к «чисто-белым»). О его высочайшей культуре (в том числе и писательской) свидетельствуют меткие сравнения: «здание комендатуры похоже на гигантский гроб»; «одна за другой, как огненные слезы, выступали из тьмы звезды» [2, с. 136]; а также лаконичные эпитеты и метафоры: «те звериные дни» [2, с. 139], «мутный калейдоскоп лиц» [2, с. 139], «стремительно ограбленный Джанкой» [2, с. 137], «наглая ложь большевистских прокламаций» [2, с. 138]. Подобно И. Бунину, И. Савин несколько раз приводит в тексте очерка объявления, написанные представителями «новой власти», свидетельствующие о безграмотности, ограниченности, тупости пишущих.
Иногда позиция автора проявляется в так называемых лирических отступлениях, в риторических восклицаниях. Например: «До какого раскаленного ужаса должна была дойти жизнь, чтобы даже эта бесшабашная душа дрогнула?» [2, с. 137] или «Когда и чем отплачу я за помощь, мне и многим оказанную?» [2, с. 139].
Образы захватчиков изображены подчеркнуто негативно, они лишены всякого сострадания, а их жестокость зачастую бессмысленна.
«Жестокий мир» в небольшом по объему очерке достаточно широко представлен топографически: это и Джанкой, где располагаются лазарет и комендатура, и рубежный Перекоп, и несколько раз возникающие в повествовании степи Северной Таврии, «ключевой пункт» – Симферополь и «конечный пункт» – Мелитополь. И везде раздаются выстрелы, слышны брань и пьяный хохот. Однако И. Савин – не документалист, поэтому его художественный талант раскрывается и в немногочисленных пейзажах, которые соотносятся с характером повествования.
Пытаясь осознать причины глубокого социального и политического раскола некогда единой страны на два враждующих лагеря, И. Савин много внимания уделяет психологической характеристике героев (в том числе и авторского), показывает, как власть и унижение человеческого достоинства в совокупности с бескультурьем уродуют души и палачей, и жертв. Некоторая эсхатологичность, присущая его рассуждениям, в то же время сочетается со здравым смыслом и четкими, лаконичными описаниями. Специфика военного труда (близкий контакт со смертью, опасностью) накладывает свой отпечаток на способ мировосприятия нарратора: им движет не страх за собственную жизнь, а страх офицера и человека умереть недостойно. Это автобиографическая проза военного писателя, который находит духовные ценности в человеческом милосердии и вере.
Таким образом, мы можем сделать выводы, что концепт «дом» в творчестве эмигранта первой волны, участника Гражданской войны – это сложное ментальное образование, включающее ряд субконцептов и концептообразующих символов.
Субконцепт «Крым» эксплицитно актуализирует оппозицию «дом-анти-дом». Охваченный пламенем братоубийственной войны, Крым стал для Ивана Савина адом. Это место, где погибли его братья, где сам он испытал горечь поражения, унижения плена. Субконцепт «война» как смерть, утрата, боль, моральные и физические страдания тесно переплетен с субконцептом «Крым».
Крымские реалии представлены как нейтральной, так и эмотивной лексикой, топонимами (Джанкой, Перекоп, Симферополь, Мелитополь).
Перспективу дальнейшего исследования видим в детальном изучении и описании способов реализации концепта «дом», крымского контекста в индивидуально-авторских картинах мира поэтов первой волны русской эмиграции (Ю. Терапиано, В. Смоленского, Б. Поплавского и др.), в чью жизнь и творчество Крым вошёл в самый переломный и трагический период в истории России.
Список литературы:
1. В поисках утраченного единства… [Текст] : Материалы Памятных Дней, посвященных 85-летию окончания Гражданской войны в России (1917-1920) (13-16 ноября 2005 г. Крым) / Автор, разработчик проекта и председатель Оргкомитета В. П. Казарин. – Симферополь : Крымский архив, 2005. – 56 с.
2. «И гнал …над белым Крымом морозный ветер облака». Иван Савин (Саволайнен). Всех убиенных помяни, Россия. Очерки «Плен», «Правда о 7000 расстрелянных». Стихи. (Предисл. В. Леонидова) [Текст] // Крымский альбом : Историко-краеведческий и литературно-художественный альманах. Выпуск 3 / Сост., вступ. замет. к публ. Д.А. Лосева. – Феодосия-Москва: Издательский дом Коктебеля, 1998. – С. 124-151
3. Пономарёва, Т. А., Особенности реализации концепта «Дом» в современной русской поэзии: автореф. дис. …канд. филол. наук. – Луганск. – [электронный ресурс] – Режим доступа. – URL: http://www.rusnauka.com/6_NITSB_2010/Philologia/59517.doc.htm
4. Постолова, И. В. Концепт «война» в ключе традиционализма позднего Белля (на материале произведения «Потерянная честь Катарины Блум») – Харьков : Национальный университет им. В. Н. Каразина, 2010. – [электронный ресурс] – Режим доступа. – URL: http://www-philology.univer.kharkov.ua/nauka/e_books/visn_10_901.pdf
(30 ноября/12 декабря 1898, станица Цымлянская Донской области - 28 марта 1987, Ницца, похоронен на кладбище Кокад)
Инженер-геолог, казачий поэт.
Учился на горном отделении Новочеркасского политехнического института. Участник Гражданской войны.В 1920 эвакуировался в Турцию, затем жил в Болгарии. Сотрудничал в софийских газетах «Казачье слово» и «Казачьи думы». В 1922 приехал во Францию. Работал на сахарном заводе (департамент Сомм) чернорабочим. Прослушал курс высшей алгебры в парижской школе «Alliance Française», окончил естественный факультет Парижского университета, Институт прикладной геологии при университете в Нанси (департамент Мёрт и Мозель). В 1929 переехал в Марокко, работал главным инженером-экспертом в Обществе французской рудничной и металлургической промышленности. Публиковался в пражских и парижских казачьих изданиях. Литературный псевдоним Борис Незлобин. Выпустил в Париже сборники стихов «Рифмованные кончики» (1960) и «Сполох» (1961).
Источник: Российское зарубежье во Франции 1919-2000. Л. Мнухин, М. Авриль, В. Лосская. Москва. Наука; Дом-музей Марины Цветаевой. 2008.
Прошло уже 80 лет, как отгремели последние бои Гражданской войны. Закрылись отделения Русского Обще-Воинского Союза по всему миру и отделы общества Галлиполийцев. В Сербии лишь туристы посещают русскую церковь в Белграде. В парижских пригородах тихо ветшают полковые музеи. Потомки красных комиссаров неторопливо прогуливаются по аллеям знаменитого кладбища Сент-Женевьев де Буа. Фотографируются среди замерших, словно на последнем параде, ровных надгробий корниловцев, марковцев, дроздовцев… История так и не примирила два этих лагеря – Белый и Красный – и они продолжают, и по сей день, сосуществовать в России. Только вот, Белая Гвардия, первоначально основанная на чести русских офицеров и кадетов, и в наше время терпит поражение в борьбе, с теперь уже, перекрасившимися большевиками… Николай Туроверов, пожалуй, самый известный поэт русской военной эмиграции, писал:
Никто нас не вспомнит, о нас не потужит;
Неспешной водой протекают года.
И было нам плохо и станет нам хуже, -
Покоя не будет нигде, никогда.
Да мы и не ищем спокойного года,
Да нам и не нужен покой :
Свобода еще с Ледяного похода
Для нас неразлучна с бедой
Прежде чем говорить о периоде вооруженной борьбы за спасение Великой России, за ее честь и достоинство, за поруганные святыни, прежде чем говорить о времени, которое мы знаем как Гражданскую войну, необходимо разобраться в главном – в идейной основе. С красными все более-менее понятно. «Весь мир насилья мы разрушим, до основанья, а затем…» Все мы еще со школьной поры слышали рассказы о Первой конной армии, о всенародной борьбе против Антанты и царских приспешниках, и даже не задумывались, что нам рассказывали легенды и сказания, зачастую ничего общего не имеющие с тем страшным временем. А вот с белогвардейцами ситуация еще хуже. Кроме фамилий Деникина, Колчака, Юденича и Врангеля, рядовой россиянин не знает ничего: ни за что боролись прославленные генералы «Великой войны», ни почему они потерпели поражение, ни что с ними стало в дальнейшем.
Начнем сразу с главного. Мы говорим «Белое движение», «Белое дело», «Белая идея», «Белая армия»… Но почему, собственно говоря, движение это стали называть «Белым»? Его основоположники - генералы русской императорской армии Алексеев, Корнилов, Деникин вообще не пользовались этим названием, создавая Добровольческую армию. В своих «Очерках русской смуты» бывший главнокомандующий вооруженными силами Юга России Антон Иванович Деникин напишет: «Когда в бедной нашей стране наступит мир, и время обратит кровавую быль в далекое прошлое, вспомнит русский народ тех, кто первыми поднялись на защиту России от Красной напасти».
«Белыми», «белогвардейцами» добровольцев стали называть их противники большевики, по якобы существовавшей аналогии между Добровольческой армией и эмигрантской белой армией эпохи Великой французской революции. Однако, это в корне неверно. Французская армия воевала за идею легитимной монархии, выбрав для своего флага белый цвет королевского дома Бурбонов. А русская добровольческая армия не была ни реставраторской, ни монархической. Но, название «белое» постепенно привилось, добровольцы стали им пользоваться, придавая ему иной смысл. Так белый цвет, войдя в название движения, стал символом чистоты устремлений его участников. Символом, который противопоставлялся классовой ненависти и перманентной революции, олицетворявшихся красным цветом - цветом крови. Ну и поскольку в Белом движении был представлен весь политический спектр от монархистов до социалистов, стали говорить, что белый цвет включает все цвета радуги. Это был символ политической солидарности, ради которого его приверженцы были готовы и пойти на все, и от всего отказаться. Недаромпоследний главнокомандующий вооруженными силами Юга России генерал Петр Николаевич Врангель заметил однажды: «Ограждая права каждого, я требую исполнения каждым долга перед Родиной - перед грозной действительностью Личная жизнь должна уступить место благу России. С нами тот, кто сердцем русский, и с нами будет победа».
Уже находясь в эмиграции, другой генерал - Антон Иванович Деникин утверждал, что если бы не было добровольческой армии, можно было бы сказать, что вся Россия восторженно встретила большевистский антигосударственный переворот. Он считал, что именно в этом заключалось главное моральное значение Белого движения, которое объединило в своих рядах истинных защитников отечества. Нужно ли говорить, сколько нечеловеческих испытаний и утрат выпало на их долю. Тех, кто самоотверженно и – увы - обреченно пытался отстоять свои идеалы. Это к ним относятся слова бывшего главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России в его «Очерках русской смуты»: «Если бы в этот трагический момент нашей истории не нашлось среди русского народа людей, готовых восстать против безумия и преступления большевицкой власти - это был бы не народ, а навоз для удобрения беспредельных полей старого континента, обреченных на колонизацию пришельцев с Запада и Востока. К счастью мы принадлежим к замученному, но великому народу»
Нужно было спасти Россию, избавить ее от духовного разложения, которое принес с собой большевизм, остановить физический распад государства. И действительно, с Деникиным трудно не согласиться: как жалок бы был народ, который не смог найти в себе сил для вооруженного сопротивления злу. Россия эти силы нашла. Ими стали добровольцы, для которых судьба Родины была выше и важнее собственной, которые пошли за генералами Алексеевым и Корниловым. Какая судьба их ждала, что готовило им будущее? Славу или забвение, почести или проклятия?.. Кто бы тогда смог ответить на эти вопросы? А спустя время, поэтический голос русской военной эмиграции - голос Николая Туроверова зазвучал с новой трагической силой:
С каждым годом меньше очевидцев
Этих страшных, легендарных дней.
Наше сердце приучилось биться
И спокойнее и глуше и ровней.
И растет и ждет ли наша смена,
Чтобы вновь в февральскую пургу
Дети шли в сугробах по колена
Умирать на розовом снегу
Участникам «ледяного похода» и похода «Яссы-Дон» не нужны были пышные и зажигательные слова речей и приказов. Они знали, что путь их долог, тернист и кровав, но большинство из них искренне желали спасения Родины, верили в конечную победу и с этой верой шли в бой и на смерть. В своих воспоминаниях «Дроздовцы в огне» генерал Антон Васильевич Туркул писал: «Вся будущая Россия пришла к нам, потому что именно они, добровольцы - эти школьники, гимназисты и кадеты, должны были стать творящей Россией, следующей за нами. Бедняки-офицеры, романтические штабс-капитаны и поручики, и эти мальчики-добровольцы, хотел бы я знать, каких таких «помещиков и фабрикантов» они защищали? Они защищали Россию, свободного человека в России и человеческое русское будущее. Потому-то честная русская юность, все русское будущее - все было с нами»
В октябре 1919 года в бою под Курском погиб пятнадцатилетний гимназист. Накануне он пришел в штаб первого армейского корпуса, только что взявшего город. Пришел к генералу Кутепову записываться в добровольцы, и вот через сутки его юная жизнь оборвалась. Сколько тогда таких пятнадцатилетних русских мальчиков было убито на фронтах гражданской войны? Об этом никто не знает и никто уже не расскажет. Но как они погибали, мы, пожалуй, можем представить, доверившись одному из самых талантливых поэтов русской эмиграции Ивану Савину. Бывший белый воин, георгиевский кавалер, по его собственным словам, был произведен смертью в подпоручики лейб-гвардии Господнего полка:
Ты кровь их соберешь по капле, мама,
И зарыдав у Богоматери в ногах,
Расскажешь, как зияла эта яма,
Сынами вырытая в проклятых песках,
Как пулемет на камне ждал угрюмо,
И тот, в бушлате, звонко крикнул: «Что, начнем?»
Как голый мальчик, чтоб уже не думать,
Над ямой встал, и горло проколол гвоздем…
В январе и феврале восемнадцатого года, под Новочеркасском сражались двенадцатилетние кадеты, ростом меньше трехлинейной винтовки, в черных мундирчиках с красными лампасами. Потом их, окоченевших, в белых бумажных смертных венчиках вокруг желтых бескровных лбов, отпевали в Новочеркасском Войсковом соборе. А тех немногих, кто провожал их в полупустом храме в последний путь, мучила только одна мысль: почему должны гибнуть дети, когда на Дону столько взрослых мужчин. Это о тех бедных мальчиках сказал с грустью основатель Добровольческой армии генерал Алексеев: «Орлята защищали родное гнездо. А где же были орлы?»
Почему тысячи гимназистов, кадетов, студентов и юнкеров, добровольно уходили на фронт, уходили тайком от родных, часто пробираясь в Добровольческую Армию через пол-России? Мальчуганы умудрялись добраться до кубанских степей из Москвы, Петербурга, Киева, Иркутска, Варшавы… Какая сила заставляла этих мальчишек, не задумываясь, бросаться навстречу смертельной опасности? Спустя несколько лет, уже находясь в эмиграции, последний командир Дроздовской дивизии генерал Антон Туркул в книге «Дроздовцы в огне» посвятил им такие пронзительные и трагические строчки: «Мальчики-добровольцы, может быть, самое нежное, прекрасное и горестное, что есть в образе Белой армии. К таким добровольцам я всегда присматривался с чувством жалости и немого стыда. Никого не было жаль так, как их, и было стыдно за всех взрослых, что такие мальчуганы обречены вместе с нами на кровопролитие и страдание. Кромешная Россия бросила в огонь и детей. Это было как жертвоприношение»
И таких добровольцев были тысячи. Об этом с большой теплотой и любовью вспоминали оставшиеся в живых участники Белого движения. К сожалению, дети оказались активнее взрослых. Находясь в плену своих романтических идеалов и мечтаний, они с юношеским максимализмом и безрассудством рвались в огонь сражений. Многие руководители Белого движения хорошо понимали, что дети – это будущее России. И даже испытывая постоянно страшный недостаток в людских резервах, взрослые противились их участию в той кровавой войне. Все тот же генерал Туркул с горечью замечал впоследствии: «Мы все почитали русский народ великим и справедливым. Но какая же справедливость и какое великодушие в том, что вот русский мальчик убит русской же пулей и лежит в поле? И убит он за то, что хотел защитить свободу и душу русского народа, величие, справедливость, достоинство России».
Сложивший в 1919 году с себя полномочия Атамана Всевеликого войска Донского генерал Петр Краснов в своём последнем приказе «заклинал» казачество беречь будущее Войска, детей и молодежь, дать им спокойно окончить учебные заведения и не пакостить молодые души участием в Гражданской войне… Но жестокое время диктовало свои жестокие условия. Еще в феврале 1918 года под Ростовом, уже был сформирован из учащейся казачьей молодёжи Партизанский пеший казачий полк, который потом получил имя генерала Алексеева. Именно поэтому полковой знак был двухцветным – белым и синим, в память о традиционных цветах российских университетов. Пожалуй, только в Корниловском ударном полку не было гимназистов. В архиве командующего Вооруженными Силами Юга России генерала Деникина сохранился уникальный документ, датированный 5 мая 1918 года. «Не просим Вас, а прямо умоляем принять нас в Добровольческую Армию. Я – Сергей Николаевич Большаков, мне уже исполнилось 10 лет, а мой брат – Леонид Николаевич Большаков – ему уже 9-й год. Пожалуйста, примите нас в свою Армию. Мы умеем ездить верхом и делать гимнастику. Папа и мама ничего не знают, но как Вы напишете, не посмеют».
Давайте вспомним еще один эпизод, дошедший до нас в мемуарах «Годы смут и надежд» князя Трубецкого. Он рассказывает о своём брате Константине, которому едва исполнилось 18 лет. Тот был тяжело ранен на Перекопе при отступлении армии Врангеля. Его полк трижды посылал за ним лошадей, но он каждый раз уступал своё место более тяжело раненым. С последним раненым он послал письмо своим родителям: «Милые папа и мама, спасибо Вам за все, что Вы мне дали. Последняя моя просьба, не печальтесь обо мне,- но возрадуйтесь, вспоминайте меня. Господь с Вами! Я страшно рад за такое дело положить жизнь. Желаю Вам счастья».
Можно и дальше приводить многочисленные свидетельства участников Белого движения, но во всех случаях будут вставать одни и те же вопросы: какое же воспитание должны были получить эти юноши, чтобы уже в таком возрасте они, не задумываясь, были готовы отдать жизнь за свои идеалы? С каким чувством эти дети, ради спасения своей Родины, добровольно бросали в пожар войны свои юные жизни?
Запомним, запомним до гроба
Жестокую юность свою,
Дымящийся гребень сугроба,
Победу и гибель в бою,
Тоску безысходного гона,
Тревоги в морозных ночах,
Да блеск тускловатый погона
На хрупких, на детских плечах
Так описал то время 18-летний участник Белого движения, а позднее - один из самых известных поэтов русской эмиграции Николай Туроверов. Какие еще примеры из прошлого России, как не Белая борьба, могут так пронзительно и ярко показать самоотверженную любовь к своей Родине? А сегодня, когда в обществе бытует снисходительное отношение к своей стране, незнание ее истории, это особенно важно. Даже в эмиграции у воинов Белой Гвардии в душе осталось на всю жизнь сознание честно и до конца исполненного долга русским человеком, который не остался в те годы глухим и равнодушным к судьбе гибнущего отечества. Кстати сказать, бывший командующий Вооруженными Силами Юга России генерал Антон Деникин однажды заметил, что для него русский человек - не тот, кто носит русскую фамилию, а тот, кто любит Россию и считает ее своим отечеством. Такими были юные добровольцы Белых Армий. Такими их и запомнил последний командир Дроздовской дивизии генерал Антон Туркул: «Необычайна, светла и прекрасна была в огне эта юная Россия. Такой никогда и не было, как та, под боевыми знамёнами, с детьми – добровольцами, пронесшаяся в атаках и крови сияющим видением. Он ещё станет русской святыней»/
Зарегистрирован: Oct 15, 2007 Сообщения: 359 Откуда: Вильнюс
Добавлено: Вт Окт 02, 2012 11:41 am Заголовок сообщения: Песни Белого ветра
Песни Белого ветра
Продолжение из сборника стихов и песен К.И. Ривеля.
Вы помните: осень, Исход, Севастополь в двадцатом,
Закат задымлённый и плач эскадронной трубы...
А здесь, облака дождевые, как серая вата,
И снег в ноябре, словно глупая шутка судьбы.
В ночи фиолетовой плещут Большие бульвары
Букетами запахов кофе, вина и духов...
Под Новым мостом завернулись в газеты клошары –
От прошлого – сны, впереди – ни весны, ни долгов.
Нам тоже долгов не отдать, не вернуть, но ответьте:
Куда нас виденья ночные уносят в бреду?
Вопрос риторичен. В Россию, полковник, за смертью,
Где мы умереть не сумели в двадцатом году.
Мы живы сегодняшним днем да снежком прошлогодним,
Что падал в тот вечер из горних, нездешних высот
И в жидкую грязь, превращался на стонущих сходнях...
А за Инкерманом дроздовский стучал пулемёт.
Не мне уповать на Европы брезгливую жалость:
Вчера офицер, а сегодня – крупье иль тапёр...
Отечества дымом настолько душа пропиталась,
Что кажется ненависть с кровью сочатся из пор!
Ни песней, ни водкой мне с осени той не согреться,
Всё слышатся в сумерках такты далёкой стрельбы...
И подает снег, прожигая шинели до сердца,
Качаются сходни под плач эскадронной трубы.
1992
* * *
Начало документа
Задним числом сам себе отпускаю грехи,
Каюсь, и снова грешу, и играю со словом.
Грубая проза нежданно рождает стихи,
Ветхая сеть иногда осчастливит уловом.
Полночь. Бумага. Плыву по веленью небес.
В чреве бетонном, как Иона во чреве китовом,
Сплю наяву в ожиданье дождя золотого,
Сдуру зарыв золотые на поле чудес.
Звездное небо и запахи прелой земли,
Горький дымок от костра, осветившего лица…
С места не стронувшись, как далеко мы зашли –
Не отвернуть, не взлететь и не остановиться!
Вновь упираются крылья в небесную твердь,
Серый асфальт под ногами не пахнет землею.
Суть ускользнула, легонько задев за живое.
Сущность ударила, как сыромятная плеть.
Жаль, не дано мне цикуты плеснуть мужду строк
В духе забытого ныне, увы, декаданса.
Не ухожу – возвращаюсь обратно в пролог,
Где менестрели бредут по дорогам Прованса.
Что декаданс? Он появится позже, не здесь!
В рыцарских замках мы званые гости, по сути…
«Песнь о Роланде» звенят аравийские лютни…
Боже, как трудно на землю спускаться с небес!
1991
Отгорели пожары российской Вандеи,
На поля и погосты сошла тишина...
Мы вино благородное Белой идеи,
Словно горькую чашу испили до дна.
Не разверзлась земля,
Гром небесный не грянул,
Когда вновь на Голгофу влачили Христа,
И снаряды дырявили древние храмы,
И хулу поневоле творили уста.
Кони сбили копыта, штыки затупились,
Как патронные ящики, души пусты...
Уж по трапам отмерены первые мили
От гранита последней российской версты.
Все теперь эмигранты, а проще изгои,
Заплатившие красной ценой за исход.
Вот Россия коснулась небес за кормою,
И обуглились створы небесных ворот.
Что ж, солдаты поруганной, изгнанной веры,
Наша армия – дым отгоревших побед?
Мы обломки ее, господа офицеры,
И опора престола, которого нет!
Но придут времена и «исполнятся сроки»,
И потомки постигнут, что кровь – не вода.
По Делам своим каждый заплатит в итоге,
Только нам ли бояться Господня суда!
Вы не можете начинать темы Вы не можете отвечать на сообщения Вы не можете редактировать свои сообщения Вы не можете удалять свои сообщения Вы не можете голосовать в опросах
FAQ
Поиск
Группы
Профиль
Вход
